Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 1
СНОВА С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21::окончание::содержание

Потом, при белых, у него оказался их штаб. Я закрывала читальню, когда уж по улицам скакали передовые части. Понесла в Наробраз ключ. А там — двери, столы — настежь, никого. Как сон! И вот пришедшие начали расправляться — у кого-то бороду вырвали, кого-то ведут, поймали, бьют... И опять — вроде регистрации, вызовы, телесные наказания, — учительница, за то, что при красных учила детей в школе, двадцать пять ударов шомполами... Ищут моего начальника по Наробразу и его помощника. Одного, говорят, нашли. Будут бить? Иду к тому старичку. Теперь — важная птица! Говорю:

— Ловят двух, с кем я работала. Устройте — у вас штаб, вас послушают — чтобы их не тронули пальцем. Если их будут бить — я потребую для себя того же! Продежурю у дверей там, где били учительницу и других. Узнаю о их судьбе у одного, кого с ними вызвали, художника (мужа Ольги Васильевны), см. Примечание №45.

Наверно, папа помог! Тот старик знал, чья я дочь. Рассыпался в уверениях, что будет исполнено.

— Ну, смотрите! Если не хотите, чтобы били меня...

Проводил до ворот, поцеловал руку.

— Вы новая Жанна д’Арк... — И я полдня продежурила. Ну, тех не тронули, не обманул.

Но вообще... «и те через овсы скакали…» — как сказала крестьянка. Послышалось что-то невнятное, точно голос издалека.

— Марина, спишь?

Молчанье. Заснула на полуслове, как мы всегда засыпали. И только тогда я, в трезвости внезапного огляда на комнату, увидала, что она почти светла. Уже был утренний светлый четырехугольник окна, и был светлый звук птичьего щебета, и был утренний холодок, только по углам еще таился синий рассвет, за шкафом, шарманкой, чучелами двух лис, за портретом Сережи и гравюрой Наполеона II, в пыли и во мгле — упрямилась майская ночь.

Тихо, чтобы не разбудить Марину, я сползла с дивана и вышла через темную комнату — в детскую. Там, за тремя голубыми небесными окнами залы расцветал день, золотя тишиной первых лучей косо брошенным узором стены. В двух постелях над крепко спящими детьми ликовал сон. Он был густ, как мед, сомкнувший ресницы и рты. Он был густ, как миновавшая ночь пересказов минувшего. Густ, как густа жизнь, которой не пересказать, сколько ее ни рассказывай...

Я постояла, слушая стук сердца. Но хотелось есть, голова кружилась, я почувствовала, что сейчас упаду. Больше не было в этот час прав длить бдение, подслушивание, подглядывание утра, первого утра в Москве после четырех лет отсутствия. Как тень, я вернулась в полутемную Маринину комнату и легла рядом с ней.

Она шевельнулась. Я подняла голову, чтобы еще раз ее увидать. Понять, ощутить: Марина! Я — с ней. Мы — вместе, как в детстве. После всего, что было! Она лежала на правом боку, волосы были со щеки откинуты, глаз закрыт и вокруг него — тень. Чуть вздрагивала дыханьем ноздря, равномерно. «Какой гордый рот...» Это была моя последняя мысль. В этом сне, в то утро мы были счастливы вместе, как в детстве.

Примечание №45:

…у одного… художника (мужа Ольги Васильевны). — Имеется в виду Константин Николаевич Астафьев (псевд. Астори; ок. 1890—1975), с 1920 г. в эмиграции.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"