Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 1
СНОВА С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21::окончание::содержание

...И не спрашивала. Но чуяла: во встречах их с Мариной возобладал другой ряд чувств. И «соперница» — она Марине предстала соперницей — была сметена с пути…

— Я тебе посылала стихи ему? (см. Примечание №15) — спросила она, чуть подвигаясь, — ляг глубже, ты на краю… (см. Примечание №16) Вместе с тем — «Господь, ко мне! / …То на одной струне / Этюд Паганини…» — Вот это: «Не называй меня никому»… (см. Примечание №17)

— Чудно, — сказала я, — а ведь у него действительно портретное сходство с Паганини… Писала я тебе, что Ланн говорил: «На юге Цветаева, на севере Цветаева» — что не уйти от нас. Шутливо, конечно. И о наших детях сказал: «После их детей ни на каких детей не взглянешь...» Я рассказала ему, как Андрюша аттестовал его, очень тонко, после одной беседы моей с Евгением. Сказал мне — так: «Вы — в такую глубину заходили (может быть — «забирались»), что другие никто ничего бы не поняли! Но вы еще глубоче говорили, чем он...» А однажды, семи лет, Андрюша прибежал ко мне, точно за ним гнались, и мне:

— Ася! Бесконечность! Вы — понимаете (в ужасе и в надежде, что я скажу «да, понимаю, и ты, когда будешь большой, поймешь»). Но я сказала, что никто не понимает, что этого понять нельзя... Да, Ланн был к Андрюше очень внимателен. Аля, конечно, более вундеркинд, чем он, но и у него, несмотря на мальчишество, бывает удивительное понимание. Но тут же он может поразить непониманием и быть как все.

— Аля с Бальмонтом разговаривала как взрослая, он просто дружил с ней, ей было шесть с половиной лет, а через минуту она могла скакать с мячиком и кричать бессмыслицы вроде «бабабаба»... Я тебе потом Алины стихи почитаю — тогда, еще при Бальмонте писала о Марии-Антуанетте и кончала творительным падежом: «Раскатами Марсельезы / Скатилася голова...»

Необычайное чувство слова! О «Медном всаднике»: «Летишь, серебряными подковами расплескивая мостовую...» А о «Евгении Онегине» (я дала ей прочесть в шесть с половиной лет и спросила ее впечатление) вот точные ее слова: «Блистательно, но не пылко. Видно, так писал, себя тешил», — и ускакала на одной ноге...

Ася, и ты больше, с девятнадцатого года, не увидалась с Валей? — от этого ее вопроса что-то точно передвинулось в комнате, стало темнее, точно рассвет помедлил и окунулся в ночь.

— Нет, увиделась.

Очень скоро. Вскоре я получила письмо от Вали и Ольги Васильевны. Они умоляли меня приехать к ним. Потому что Валя в припадке отчаяния выпил (специально достал) прививку брюшного тифа, испытать свою судьбу после меня. Не мог жить, метался. И тяжко переболел. И вот, выздоравливая, стал звать меня. Была осень, с Андрюшей я не могла ехать. Я оставила его у Пра и поехала на два дня в тот райский сад, где ты была и где два года жила почти что «хозяйкой», в таком счастье. (Валя, Марина, во многом был почти как Маврикий Александрович — точно его сын или младший брат: такая нечеловеческая внимательность! Все, перед чем я в Борисе стояла, как в тупике, тут нацело отсутствовало: ежеминутное понимание! Но ведь ты и сама его помнишь...)

Была осень. В доме топили соломой, я шла к его (к нашей!) комнате мимо жерла печи, где вспыхивали и угасали огненные вороха. (Мы их так любили, сидеть перед печью и смотреть, как новые охапки загораются — в огненный пепел...) Валя лежал. Как они оба меня встретили! Опасность уже миновала. Это был праздник. Они уговаривали остаться. Я смеялась. Валя встал для меня, мы сели на пол у печи, потом — у другой, долго. Целая маленькая жизнь втроем... От ночи остался один кусочек, хорошо, я так устала, что только немного плакала. Потом я уехала.

Я ехала по той степи, которую он изъездил на Рапиде, я всегда выходила его встречать... Писала о ней в моей повести «Чудесное дитя» (там есть про нашу встречу, то волшебство, которым он меня спас из моей пустыни; см. Примечание №18). Я ехала и все повторяла ту строчку, которой кончалось описание миража с татарской деревней Ортай, когда мы еще в 1911 году с тобой ехали, с Максом. «И недвижно висит, как распластанная в воздухе птица, жара...» Этой строчкой я с Валей прощалась (см. Примечание №19).

— Ну, а потом что было? — спросила Марина, шевельнув головой у моей, и ее волосы легли мне на щеку, точно мои, — ты осталась на зиму в Коктебеле?

— Нет, там было трудно с едой Андрюше и с дровами. И не было зимних комнат. Мы зимовали в Судаке, где нападали зеленые. Там они на нас не напали, а позднее на Судак, когда мы лежали, в голод, в Красном Кресте. Город защищал чехословацкий отряд, им руководил русский. Их было двадцать семь человек, кажется; они отбили нападение трехсот зеленых. Те перерезали провода, овладели банком, почтой. Красный Крест, где мы лежали с Андрюшей, был в самой зоне огня. Пули свистели. Это было так сразу — в палатах захлопнули ставни, но мне надо было идти через двор, и я ощутила страх. Трусость. Я боялась идти мимо пуль.

Было много убитых за больницей. Во дворе был убит молодой отец двух детей, приехавший навестить их и больную жену; только выбежал во двор — наповал. Сколько я видела горя за эти годы! В нем притупилось мое.

Примечание №15:

Я тебе посылала стихи ему? — В письме МЦ к АЦ 17 декабря 1920 г. приводится стихотворение «Не называй меня никому…» (МЦС. Т. 6. С. 192).

Примечание №16:

«Господь, ко мне!..» — из стихотворения МЦ «Короткие крылья волос я помню...».

Примечание №17:

«Не называй меня никому…» — из одноименного стихотворения МЦ.

Не называй меня никому,
Я Серафим твой, радость на время.
Ты поцелуй меня нежно в темя
И отпусти во тьму

Примечание №18:

…в моей повести «Чудесное дитя»… — Для этой повести АЦ взяла название одноименной сказки Э. Т. А. Гофмана. Пропала при аресте АЦ в 1937 г.

Примечание №19:

«И недвижно висит, как распластанная в воздухе птица, жара...» — строка, которую вспомнила АЦ из повести «Чудесное дитя».

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"