Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 1
СНОВА С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21::окончание::содержание

— Не спишь?
— Что ты!
— Тебе удобно лежать?
— Очень.
— Буду тише, а то дети что-то ворочаются...

Голос Маринин тих. Лежим плечо к плечу.

— Марина! Я такого ребенка, как Аля, никогда не видала…
— Да. Все говорят…
— Да, моя «Метель». Так я назвала одну свою пьесу. Я мало пишу стихов, отдельных, тянет к пьесам в стихах, прочту тебе. О Казанове (см. Примечание №1). Там Генриетта в придорожной гостинице пишет кольцом, алмазом, на стекле окна — вензель... Ах, Ася, разве расскажешь все! — Прочтешь мои «Переулочки», искушение — высотою... ...Комната совсем темна (это идут те минуты, которые Пушкиным: «...заря сменить другую спешит, дав ночи — полчаса...»), см. Примечание №2

– Да, моя «Метель». Так я назвала одну свою пьесу, я мало пишу стихов отдельных, тянет к пьесам в стихах, прочту тебе. О Казанове. Там Генриэтта в придорожной гостинице пишет кольцом, алмазом, на стекле окна – вензель… Ах, Ася, разве расскажешь все! Прочтешь мои «Переулочки», искушение плотью, затем – высотою… она превращает и его – в тура. Всех прочтешь…

Комната совсем темна. Лежим, глаза в ночь. Марина говорит. Я слушаю:

– …Сонечка Голлидэй (см. Примечание №3)! Актриса Театра Вахтангова. Разве расскажешь? Это – целая жизнь… Неотразимое обаяние… Благородство! Я тебе покажу – в старый, полупустой альбом вставила ее фотографию: маленькая, худенькая, огромные глаза, светлые, и две длинные великолепные косы. Как талантлива была! Могла бы стать – мировой! Трагическая судьба…

…Борис Бессарабов (он не застал тебя, жаль, через людей передал, – ну, ты его тут увидишь) – юный, мужественный, а румянец детский, или, как бывает у девушек, – «кровь с молоком». Настоящая русская душа! Так ко мне привязался! Красноармеец. Как понимает стихи! Друг. Все сделает, что нужно. Редкий человек. Да. А другие – поживешь, увидишь: я окружена петухивами. Даже не хочется имена называть. Женщины в большинстве, увидав, что трудна жизнь, вышли замуж, поклонились дельцу. Другие сменили мужей на более выгодных… Я в пустыне жила! Изредка – оазис, и все.

Та же ночь. Дети спят. В темную, проходную к ним, комнату притворена дверь. Лежим рядом на Маринином диване; когда-то он был крыт рыжим полотном; теперь оно слиняло, смеркло, стало цвета старых шкафов и шкатулок. Над нами — Сережин портрет в багетной раме. Он полулежит в шезлонге, в белой рубашке с отложным воротом, смуглый, юный; яркие, огромные глаза глядят в комнату, в которую он столько раз входил. Глядят из того неведомого таинственного далека, которое зовется «разлука», молчание о потерявшейся, затихшей судьбе. Так затихает звук. Так затих наш день.

Я очень очерствела, и не жалею. Многие чувства оказались, при моем же взгляде на них, сентиментальностью? Я почти совсем разуверилась в людях! А ты? И тут я начинаю, кинув голос в ночь, а Марина слушает:

- Петухив. Это я понимаю! Но вот ты назвала уже стольких! Бессарабов, те двое — ведь люди? Сонечка... Ну, хорошо! Образ, жертва. Подтверждение правила! Но вот называешь же и друзей в пустыне: ну, пусть Никодим не собой оказался — то есть именно собой, а не тем, кому были стихи... «Казался одним, оказался — другим...» — как эхо, безучастно в воздух, Марина. — Ну, а Коган (см. Примечание №4), Гольдманы (см. Примечание №5)? — сама говоришь — настоящие. Разве это не те библейские праведники (см. Примечание №6), ради которых уцелевал город? От огненного дождя...

Герцыки — и сколько их там у меня, друзей! Сколько всего было... Сколько Мария Ивановна перенесла — тоже от петухивов! Целые семьи их на себе волокла, но — как Виктория Регия! Таких женщин мало, как и твоих Бессарабовых! Но они и есть! Не поклонились добытчику! О себе говорить странно, — но и у меня был смешной случай с татарином, мне сказавшим: «Мучаешь себя, под окнами ходишь в немецкой колонии, голодная, кофту, платье последние вымениваешь на молоко — сына прокормить! Зачем? Приходи вечером, все у тебя и у сына будет — и платья, и яйца, и масло и молоко...»

Так это даже не петухив, дурак просто — он же не виноват! И даже резко ответить ему не смогла, жалко дурака было... Сережу Соколова увидишь — тоже редкость, как Бессарабов. Ничего не ждал от меня, знал, что люблю — другого (а этот другой — другую).

Примечание №1:

О Казанове. — Речь идет о пьесе «Приключение». Казанова Джакомо (1725—1798) — итальянский международный авантюрист, автор «Мемуаров», главный герой пьес МЦ «Приключение» и «Феникс». Образ Казановы часто встречается в ее стихах, прозе и переписке.

Примечание №2:

«…заря сменить другую спешит, дав ночи — полчаса…» — из поэмы А. С. Пушкина «Медный всадник».

Примечание №3:

Сонечка Голлидэй — Софья Евгеньевна Голлидей (1894—1934), актриса, чтица, ученица Вахтангова, подруга МЦ в 1919—1920 гг. Ей посвящен стихотворный цикл МЦ «Стихи к Сонечке» и очерк «Повесть о Сонечке».

Примечание №4:

Коган Петр Семенович (1872—1932) — историк литературы, критик либерально-марксистского направления.

Примечание №5:

Гольдманы — Елизавета Моисеевна Гольдман (урожд. Штейншнейдер; 1884—1920), жена адвоката Михаила Юрьевича Гольдмана (1880—1939). В очерке МЦ «Чердачное» есть такая запись: «Госпожа Гольдман, соседка снизу, от времени до времени присылает детям супу и сегодня насильно “одолжила” мне третью тысячу» (МЦС. Т. 4. С. 534).

Примечание №6:

Разве это не те библейские праведники, ради которых уцелевал город? От огненного дождя... — Речь идет о библейском сюжете, где рассказывается, что, когда праведный Лот с дочерьми покинул город Содом, волею Господа начался огненный дождь, город уничтоживший (Быт. 19:15—27).

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"