Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 1
СНОВА С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21::окончание::содержание

Марина, молчавшая все время, слушавшая, перебила меня почти громко — громче, чем я, вполголоса, говорила:

— Ася, не мучай себя. Ты же не виновата. Такое время было — Валя тоже, над тем же висел на волоске. Та операция его, про которую ты мне писала, когда он мог и не перенести наркоз... Он же был как ребенок твой, а у Бориса всетаки уже была Мария Ивановна, он сошел с твоих рук...

Та убедительность, с которой говорила Марина, уже была сомнительна. Ее жар меня покрепче утешить... Еле сдержав горловой комок, укрепив голос, я прорвалась в ответ:

— Маруся и он, они оба были нищие. Из-за беременности она бросила театр, в пути их обокрали — два чемодана с ее платьями, его единственным хорошим костюмом, со всем, что у них было. В «на хранении» им туда наложили сору и кирпичей. Оставалось еще денег немного — Борис их держал в пальто и лег на станции отдохнуть, им покрывшись. Пальто сняли.

Они приехали, когда я жила в Босалаке, но я еще платила за ту маленькую квартиру на Карантине, над цыганской слободой, — там они поселились, еще до его гончарной работы. Маруся рассказывала после него: «Не могу забыть, какой он стоял в очереди за водой, к водокачке, среди карантинских баб, в старом пальто, худой, с этим точеным лицом.

Без перчаток, руки красные от холода, ни на кого не похожий — трагическая фигура...» Чтоб уж все кончить — когда Маруся легла в больницу, я с Андрюшей приехала к Борису на неделю. Варила еду, носила ей в кувшине кисель. Когда она встала, мы выходили из родильного отделения. Борис вел ее, а я несла запеленутую Ириночку. Оглянулась — в дверях весь женский штат, в халатах вышел на нас смотреть: в городе знали, что Борис в Феодосию приезжал ко мне — женихом... Не понимали.

Марина, мне все кажется, что что-то мне помешает и я не дорасскажу тебе. Но не могу держать нить, сбиваюсь. Эти шесть дней, которые Боря болел, кричал, говорил, метался от невероятной боли головы (Кайзер сказал, что если бы он выжил, он не был бы уже прежним, что лучше для него — была смерть), это были не дни, а один бесконечный день или вообще времени не было.

Ночью, наверное накануне, — я вошла, закрывшись простыней (я берегла Андрюшу и Валю и не входила), и перед его диваном, прощаясь и молясь, положила земной поклон. Он лежал на спине, профиль высоко на подушке, и на голове — она казалась совсем маленькой — лежал большой, закутанный в белое пузырь со льдом. «Боря, Ася пришла», — сказала ему Мария Ивановна. Он услыхал. Но ответил тихо: «Ася? Какая Ася?» — и больше не сказал ничего. Последние его слова…

— Ася, не мучай себя! — сказала Марина. — Ты сделала для него все, что могла...
— За месяц до смерти мы шли по улице, и он говорил со мной так дружески, так тепло...
— И вот это запомни! — гипнотически твердо сказала Марина, я подвинулась, так как, привставая, сползла, — а эти слова в бреду... Ты хотела еще про священника? Или доктора? Ты и писала неясно что-то.
— Да, об обоих. Тот доктор, который не пошел к Боре от страха, потом, после дезинфекции дома и нашего перехода в другой, — снял этот дом, в нем заболел сыпным тифом и умер от него в той самой комнате, куда не пришел и где умер Борис. А отец Иоанн Концевич — я пошла к нему о похоронах, — узнав, что сыпной тиф, смутился, сказал, что хоронить на городском кладбище негде, что надо наверху, на татарском, — так исполнилось Борино предсказание — и панихиду служил поодаль от могилы, не подошел, пока не закопали. И он тоже вскоре умер — от сыпного тифа...

"Хоронить пошла одна Маруся. Во дворе жгли все, на чем лежал больной Борис, комнаты поливали дезинфекционной жидкостью. Валя надзирал за этим, а я спешно должна была увести детей в гостиницу, где мы сняли комнату. Я шла с Наташей, мы несли Ириночку, Андрюша шел рядом. Знаешь, нельзя было понять, как он перенес смерть отца.

Когда Алеша умер, он проявил яростный гнев, что его похоронили, я тебе говорила. Об отце, которого очень любил, молчал. Только несколько дней спустя вдруг вышел из-за шкафа, где долго сидел, спрятавшись, и сказал, точно продолжая говорить с кем-то... «Ходил большими шагами, сам наливал чай. А теперь — нет! Как странно...»

Последнюю ночь до похорон втроем (Валя, Маруся и я) сидели на кроватях в спальне, рядом с детской. Маруся говорила мне, что на кладбище пришла Сусанна Экк.

Она стояла у забора, где и священник, пока закапывали. Она смешалась, может быть, с виденьем какой-то женщины, старой, черной, как цыганка, которая вышла откуда-то на дорогу, по которой, подпрыгивая на ухабах, возчик гнал телегу с гробом (было ненастье, свистел ветер, уже вечерело)".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"