Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 1
СНОВА С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21::окончание::содержание

– А как в Феодосии было? При белых? – спрашивает Марина.

– После Судака, до прихода красных, до взятия Крыма, я еле нашла комнатушку – бывшая кухня. Кирпичный пол, окно на море, в одну раму. В норд-ост. Жуть… Я на ночь его затыкала матрацем – кто-то дал, пожалел. А дверь так рвало с петель, что я ее, ложась, замазывала замазкой.

Хрустачевы дали много – и я ее густо, шлепками, чтобы стихли дыры, оттуда несло и выло. И каждый вечер -блаженная минута, когда, поборовшись, дверь затихала, облепленная, и маленькая железная печь начинала давать тепло… Норд-ост с моря свистел в углы, где отваливался сенник в амбразуре окна, но печь побеждала его, раскаляясь, и мы засыпали вдвоем на единственной койке, прижавшись друг к другу. Это был маленький рай!

– А что вы ели?

— О, это — поэма! Я повесила объявление, что даю уроки языков — и ко мне поползли родители отстававших учеников. Девочка, дочь важного человека, худенькая, бестолковая, застенчивая, я сама больше, чем она, волновалась, а она меня боялась, такая нелепость...

Двое мальчиков в другом конце города — Беппо и Ваня. Армяне, что ли? Круглоглазые, черные, смешные, учение ненавидели, как врага. При виде меня убегали во двор, а их нянька кричала: «Бессовестные! К вам французанка идет, а вы — стрекача? Вот папаше скажу!» Но я учила ревностно, хоть с тоской — и через две недели ко мне потекли — дрова, мука, масло, сахар, давно забытый. Был еще подросток, веселый и тупоумный, самый богатый из всех. И Андрюша начал толстеть, розоветь, я пекла на печке оладьи. И пришло твое первое письмо. В пору моей дружбы с Леонидом Ландсбергом. Он мне дал последние стихи Мандельштама — знаешь? — «И горят, горят в корзинах свечи…» (см. Примечание №23)

— Замечательный поэт Мандельштам... — сказала Марина, — и еще есть один — я его всего раз видела и слышала, как он читает. Пастернак. Ни на кого не похож. Благороден! И очень талантлив... Запомни фамилию — Борис Пастернак.
— Запомню.
— Леонид Ландсберг — как рассказать о нем, Марина?

Этот человек заворожил бы тебя с момента, как вошел бы сюда. Он — калека и несет свое калечество с такой грацией, как ни один здоровый человек свое здоровье. В пять лет он упал, и у него стал расти горб. Он пролежал в гипсе девять лет! До четырнадцати. Туберкулезный процесс удалось остановить, но он встал горбачом, на две коротких слабых ноги — костыли, потом палки. Он мне по плечо.

Бритая голова, чудесные тонкие черты, потрясающего ума глаза, нежнейшая улыбка, широкие плечи и длинные руки — верх высокого человека и не сгибающиеся в бедре немощные ноги. Он не может сидеть. Он или полулежит, откинувши торс, опираясь на руки, или стоит, опираясь на палки. Он никогда не говорит о своих болезнях, не рассказывает о тех годах. Редчайший собеседник, понимание — с полуслова. Воспитанность, доброжелательство, оглядывание на каждого, кому надо помочь. Бесперебойный ум, блистательная, Марина, речь. Упоение — слушать. Безошибочно берет те слова, те эпитеты, которые желанны слуху. Первосортный вкус — во всем.

И такая радость жить у этого ежедневного многолетнего мученика, такой восторг к стиху, такое увлечение мыслью и формой ее выражения, что быть в его обществе — наслаждение. Привлекает к себе — всех.Незабываем. Неотразим. Его ирония! Его смех! И его затаенная ярость на мещанство, тупость и жадность людей. На петухивов твоих! Ему всего двадцать один год. Юрист, студент в Харькове. Семья! — мать, сестра — в Феодосии.

Я была первой женщиной в его жизни, и, конечно, позор, что я его бросила, что не смогла ограничить свою жизнь даже таким человеком. Другая должна прийти и стать рядом — до смерти. Но мы — друзья навсегда и никогда не отойдем друг от друга. Ваня Морозов и Сережа Соколов — его друзья, и нам было хорошо вместе. Они приходили, и мы читали твои стихи и письма, и твой сборник юношеских... был для них подарок, как мне, они уже знали его наизусть, когда я уезжала — особенно Леонид и Сережа.

"Ваня — тот немного лукав и надменен, хотя кажется простецом и веселым. Ваня — не до конца чей-то (мой — тоже).

Он оставляет себе уголок, куда не впускает. Сережа может не впустить только в свою задумчивость, в которой сам бродит, не разобравшись, но он на каждого отзывается, как Леонид.

«Себе на уме» Ванино — как раз то, что его от них отделяет, им оно тоже какой-то оттенок мещанства...

Марина, как я хочу, чтобы ты их увидела! Больше всех — Леонида, конечно. Но именно он вряд ли сможет в Москву...

Этот человек — музыка. Он любит меня, как любил Бобылев, как Дориан, как Маврикий. С ним совершенно невозможно расстаться. Он неисчерпаем, как мы...

Миронов, Валя? Нет, те любили все же — себя. Этот — нет".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

Примечание №23:

«И горят, горят в корзинах свечи…» — из стихотворения О. Мандельштама «Веницейской жизни мрачной и бесплодной…».

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"