Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 1
СНОВА С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21::окончание::содержание

Из детской слышался сонный кашель. Я пошла дать Андрюше лекарство. В темной комнате меня шатнуло. Я вспомнила,
что не сплю, как надо, уже десятую ночь.

— Ася, скажи мне — я понимаю, что тебе трудно говорить об этом, — сказала Марина, — но я же ничего не знаю о Борисе, только что — в первую эпидемию тифа. Какой тиф?
— Сыпной. Я расскажу тебе, но по-настоящему ты узнаешь все от Маруси (Марии Ивановны). «Его бред, — она сказала, — это была бы целая книга...»

В ответ Маринин голос дрогнул горечью, и в ней была нежность:

— И в бреду верен себе...
— Я запомнила только несколько фраз его из ее рассказа. Он умирал не у Вали, то есть не в Босалаке (Бузулак по-татарски значит «Темный сад»)…
— Как странно! А в моей памяти, — прервала Марина (и я поразилась: говоря, я только что подумала: «странно, что темный, когда кажется таким светлым...») — он навсегда остался светлым, — сказала Марина, — видением золотой осени...

— Не в Босалаке (см. Примечание №26), а в Старом Крыму, в доме, который мы с Валей сняли. Когда он пошел работать на гончарный завод (первая и последняя его работа) — мы перевезли Марию Ивановну с Ириной к себе, а он приезжал на субботу и воскресенье. И вот однажды — была невероятная погода — дикий мороз с ветром. Я шла вечером в коровник чтото сказать Наташе, которая пошла доить нашу Домаху, меня хлестнуло — пройти всего два шага — таким бешеным порывом холода, что я побежала, и мысль: «Вот о таком ненастье народ сказал: «В такую погоду добрый хозяин и собаку на улицу не выгонит»... Через час к нам громко застучали, и вошел Борис. Какой-то неузнаваемый. Одет-то он был жидко, не укутан, лицо было страшное. Он шагнул и протянул мне пакетик, мягкий в бумаге и марле: «Тут сахар...» И глухим голосом: «У меня сорок». Не веря, надеясь, что он шутит, я подняла руку к его лбу: лоб был холодный. От сердца отлегло, но Борис сказал беспощадно: «Сорок градусов, может — больше. Я все двадцать пять верст ехал снаружи мальпоста, не осталось места внутри». Больше я ничего тогда не узнала, тайно думая, что — преувеличение. Его гиперболы ты знаешь. Мария Ивановна уже раздевала его, ужасалась, хлопотала, слушала. Я пошла разогревать еду. Потом от Маруси узнала: он ехал больной, почти не мог стоять, отказался в больницу. Думала, воспаление легкого. Сыпь высыпала накануне смерти. И воспаление, и тиф. Он умер через сорок дней, сердце не вынесло жара. До кризиса. Те слова мне: «Сорок» и про тот сахар — было последнее. В свою комнату Мария Ивановна входила только кормить Ирину — жила в большой, в Валиной мастерской, где мы положили Бориса на широком самодельном диване (мать Вали нам ничего не хотела дать, когда мы уехали). На диванных подушках. Потом их сожгли во дворе. И этот бред нам потом…

— Он без сознания умер?
— Вот в том-то и дело. Врач говорил: «Не слушайте, не обращайте внимания. Он без сознания». — «Вы так думаете?» —
отвечал Борис.

На вопрос Маруси Кайзер (см. Примечание №27) говорил: «Это тоже из подсознания… С такой температурой больной не сохраняет сознания..» — «Как вы больны, доктор!» — говорил Борис.

Примечание №26:

…то есть не в Босалаке… — Речь идет об имении, которое принадлежало Екатерине Борисовне Тумановой, чья дочь В. И. Зелинская была подругой АЦ.

Примечание №27:

Кайзер Валентин Карлович — специалист по внутренним болезням, врач 1-го Московского городского туберкулезного санатория им. Н. Д. Четвериковой в Сокольниках, преподаватель медицинского факультета Московских высших женских курсов.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"