Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 1
СНОВА С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21::окончание::содержание

И уже ночь. И, прислушиваясь, не шумит ли дождь, мы из подсунутых теплых туфель согретые в них ноги обуваем в принесенную сухой обувь. И в моих руках пакет «для Андрюши». Хмурясь, чтобы не было слез, и смеясь, чтобы не плакать, уклоняю глаза в тень.

– Теперь адрес наш знаете, Ася, будем вас ждать. С Мариной, с Андрюшей, одну – как и когда захотите. И подумаем о переводе с французского и немецкого, надо как-то начинать жить по-иному… Хватит пережитого?

Рукопожатия, улыбки – и градом ступеней вниз, в ночь. Еще что-то крикнули нам, наш ответ – и уже синяя майская ночь над Москвой, точно не было ни ливня, ни поездов и теплушек, ни войн, ни отрезанных боями городов, ни разлук, от которых годы – у стольких! – замершее сердце, казалось, уже разучилось биться.

Дети спали. Мы легли вместе, но до утра не уснули. Говорили о том, что было, ночь напролет. И хоть в нее улеглись годы гибели близких, смерти детей наших, разочарования в друзьях и зачарованность новым, – как ночь эта была коротка! Дети все спят. Тихо. Только тогда Марина спросила меня о Сереже. Коротко, отведя глаза – слишком страшен ей ответ, – она все-таки вопрос выговорила:

– Сережа в твоих краях был?
– Был.
– Ты его видела?
– Видела. Но – давно.

И тогда то единственное, что довлело:

– Что слыхала о нем? Жив? Только правду говори…
– Говорю правду: не знаю. Достоверного – ничего (см. Примечание №1).

Марина смолкла, замкнулась в настороженном горе — и о Сереже мы замолчали обе. Помня стихи Марины «Плач Ярославны», дошедшие до нас чудом через войну, ко мне и моим друзьям — Леониду Ландсбергу (см. Примечание №2), Ване Морозову, Сереже Соколову, — я страшилась их истинности и тем менее могла о них говорить.

Из Марининых ран – всей череды ее юности – судьба книжных стольких героев, кумиров ее, а в 1906 году – судьба лейтенанта Шмидта, эта была самая тайная, кровоточащая в каждом часе. Догадывалась ли она по моей сдержанности, что я что-то слыхала, чего не говорю ей? Так легла между нас молчаливость, имени которой не зналось. И в стороне и от этого – прямо из котла нужды и заброшенности прожитых без Сережи и меня лет – падали искрой в пепел дома слова о друзьях:

– Понимаешь, жалели за то, что я, пиля дрова, себе прорезала платья. За платья жалели! Не за время, которое я тратила на дрова, у стихов отнятое! И так многие – стоя жалели и сокрушались, глядя на мой хаос, на всю мою жизнь, вместо того чтобы взять из рук пилу – попилить, пока я допишу акт одной из моих пьес о Казанове… В общем все, почти все оказывались «петухивами». (см. Примечание №3) – И. спешно, то есть так: – Был мальчик, маленький. Отца и мать убили, он стоял один в кроватке (на Украине) и молился за папу и маму – «и за моих петухив» (петухов – по-малороссийски). Это – первоначально. Потом это слово уже стало нарицательным, воплощая все искаженное, ненастоящее: петухивное. Можешь его увидеть у меня в бывшей столовой – висит на стене, – пойдем!

Мы встали. Марина зажгла коптилку. На стене в состоянии взметанности торчал невообразимый остаток чего-то: мебели? полки? крючка? держалки для полотенца? покрытое клоком когда-то темно-серого цвета диккенсовского тумана, явление казалось люто воплощенной фантастикой. Фантазией трагического уродства. При свете коптилки от него падала на стену огромная уродливая тень.

– Не узнаешь? Лиса – когда-то! Чучело. Остов. Шкуру продала. Нашлись покупатели! (Интонацией надменной иронии.) Все продала, что брали. Мамин портрет, помнишь! В гробу! Страшный. Хотела я – раму, пыталась выдрать его – но так вделано, точно склепано. Так и отдала с рамой. Старьевщик брал с сомнением. Все смотрел. «Старик? Нехороший старик!» Не догадался, что лицо мертвое! Всех их теперь давно нет в живых — 1965 год.

Тон Маринин был – как полет с горы. В нем, в смехе, сопровождавшем его, был холодок – к слушателю (в данном случае – ко мне), вызов и – равнодушие: "Ничего не жаль, не надо! Фотографий наших в рамах – реликвий мне – нет!"

Затяжка, другая. (Отрицанье суда над собой!) Я стояла, пораженная зрелищем метаморфозы. И не подымался голос к укору. Ясный императив бесплодности сказать держал мой рот крепко. Как понял наблюдающий глаз Марины мое 1 молчание – не сумею сказать.

И был еще один жест, замеченный днем, – полуотсутствующая ужимка? с которой, почти не участвуя в говоримом, Марина, вдруг уставя куда-то глаза, потирая руку о руку, как некое невнятное резюме, звучавшее похоронным маршем, произносила слова, совсем дико в ее рту звучавшие: «…Такие делишки…» В какой дали она была от тех, при ком их впервые сказала, и от тех, при которых шло повторение столь чужеродных «слов».

Примечание №1:

Не достоверен был слух, что «какой-то Эфрон расстрелян в Джанкое». Кем? Никто не знал.

И не знал никто, который из двух Эфронов, там бывших: оба красавца и оба темноволосы. Не родня. И об этом я, конечно, умолчала. Я боялась, что он.

Были же дни, когда город занявший друг Майин — батько Иван (см. *) — оказался потом — в том самом Джанкое — «предателем» и казнен. Но кого и что он предал — никто не знал. Да и предал ли?

Под горячую руку и ему попадавшиеся гибли. Не у ног ли Майи лежали матери, молившие за своих сыновей?

Кто в те дни — тачанок Махно, анархистов, зеленых, в дни, когда «генералы, как писалось, кладут себе в карман, как спичечные коробки, города» в занимаемых и оставляемых землях, среди сумятицы наступлений и отступлений, кто мог понять и знать судьбу человека?

* …батько Иван… — Один из главарей банд «зеленых», действовавших в Крыму.

Примечание №2:

Леонид Ландсберг. — О нем АЦ рассказывает подробно в романе «Amor» (с. 295—299).

Примечание №3:

Петухив — ободранное чучело лисы в квартире МЦ (в доме № 6 в Борисоглебском переулке), своего рода иронический и мифологический тотем жилища.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"