Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 1
СНОВА С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21::окончание::содержание

Вечером, у Макса, я сказала, что сегодня третий день моего двадцатипятилетия, и мы пили вино, и я видела только Ланна. Он был в темно-зеленом, и я была в темно-зеленом, мне это показалось — как символ. После Валиных «васильки — глаза твои», как пела ему Мария Ивановна, и его (моих!) волос, золотых (и ты их помнишь) — Ланн был — чернотой и лицом — родной брат Мефистофеля.

Он ничего не знал: ни меня, ни Вали, и он так был похож на Бориса — он был он, и это была судьба. Он говорил с другими, читал стихи. Я много пила вина. Когда мы прощались, я поцеловала ему руку — он не успел отнять! Потом, как сказал мне Макс, «ты плыла от берега в открытое море и смеялась Ундининым смехом, и я звал тебя, ты не слушала, и я должен был войти в воду, чтобы вернуть тебя...» Я боюсь воды — и не боялась нисколько! Мне было так горько, так весело плыть...

— Подожди! Ты слышала? В детской!

Мы обе прислушались — плач? Я соскочила с дивана. В детской Андрюша во сне метался. Я укрыла его. Кашляет. Может быть, жар? Напрасно я не поставила ему горчичники. Возвращаюсь из ночной синевы трех высоких окон в Маринину полумглу. Мы снова легли рядом.

— И что же? — сказала Марина. — Что?
— Несколько вечеров вместе, последняя ночь — до утра.

Нет, я писала тебе — на близость мы не пошли. Зачем? У него жена... Они уезжали. Мы не могли расстаться. Прощались. Простились! Я просидела ночь в его руках. Рядом, как два погибающих перед девятым валом. Слушали, каждый — себя — и друг друга... Так понимали все — что было бы, всю неизбежность разлуки, даже будь он свободен и не люби я — Валю... И, как море шумело, так не было громко страданье его жены всю ночь, что он был со мной, — ее сердце билось с нашими, той же тоской, только еще горше. Такое не могло у нас быть счастье. Как можно было на него пойти? Урвать у судьбы?

Снизойти до этого было бы только низостью. На это мы не могли пойти: стояли каждый перед лицом своей страсти — той, которую необходимо смирить. Смирили! — Я почти засмеялась, горьким оскалом, в темноту комнаты, того моря, во тьму двух прошедших лет... (Взахлеб шли слова о той ночи восторга и горя, сумасшедшего счастья быть вместе, вдвоем, перед лицом — прощанья. Перед Доблестью, в которой сейчас расстаемся — отдаем друг друга...) — Смирили! Простились! Вот и вся наша любовь...

— Колдовской человек он! — сказала Марина. — Мучительный и восхитительный, как Борис. Только ты все же другая, чем я... Но… «Она хочет сказать, что она вопрос о “другой” — иначе решает...» — гипнотически пронеслось во мне. Но миг пронесся в молчании, и ни одна из нас не сказала другой — ничего. Она погружалась в воспоминанье и, из него вынырнув, сказала созерцательно, как старшая (чем он), как уставшая (от него):

— У Ланна одержимость исследовать все в чувстве, все — с открытыми глазами, анализ... Мне это — не нужно, тяготило, как лишнее... Но, конечно, таких людей нет — измельчали. Он — из Средневековья...

И опять без слов ее мне показалось, что она — от Александры Владимировны — далека. То есть — не восхищена ее образом рядом с ним, как я. Передо мной стояло золотоглазое лицо, худое, застенчивое, как виденье девушки из леса и как ангелы Росетти и Боттичелли, глядящие прямо в душу. Она сделала то, чего не смогла бы я, не вынесшая душу Бориса. Эта — вынесла! И несет. Она мне немногим менее дорога, чем он... Те вечера, что она его ко мне отпускала! Разве это можно забыть?