Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 1
СНОВА С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21::окончание::содержание

А вот Лиля и Вера (см. Примечание №38) что выдумали? Вместо того чтобы помочь — могли! все жили лучше меня, я одна была брошена, как собака — они вздумали мне предложить, чтобы я им отдала — насовсем! без права взять ее назад, когда станет легче — Ирину! Осмелились! Была вилка под рукой, я пустила ее в Лилю — пролетела мимо. И ушла от них. И вот тут мне помощью оказалась Надя.

Она увозила два раза Ирину к себе в деревню — и та оживала на хлебе, лепешках, на каком-то деревенском вареве — начинала ходить, говорить. Но долго она не могла ее держать там, возвращалась и привозила ее, и снова Ирина переставала ходить и говорить, а только раскачивалась, сидя в коляске, и пела — у нее был прекрасный слух... В приюте, за Москвой, я их навещала.

Но когда Аля заболела сразу тремя болезнями, мне пришлось ее взять. Лиля тогда мне уступила свою комнату в Мерзляковском — там буржуйка, ее топить легче, чем у меня, и я привезла Алю и поселилась с ней у Лили. Спасти обеих я не могла — нечем было кормить. Я выбрала старшую, более сильную, помочь ей выжить. Ирину в приюте все-таки кормили, как красноармейских детей, что-то варили им, и я ее там оставила. Алю везла на телеге, укутав во вшивую шинель. Я шагала рядом, долго, далеко, не знаю, сколько верст. В огромных чужих валенках, стоптанных. Снег — глубоко. Голова кружилась. Лошадь была тоже слабая, мне не дали сесть на телегу, да и не села бы, лошадь жалко…

В последний раз я видела ее в большой, как сарай, комнате, она шла, покачиваясь, в длинном халатике, горела лучина. Я лечила Алю, топила буржуйку креслами красного дерева, она начала поправляться. И однажды в очереди я узнала от бабы, меня узнавшей, что Ирину накануне похоронили… Подходит, всматривается: «А вы не Ириночкина ли мать будете? Мы ее вчера схоронили…» На могилу ее я не поехала, потому что не могла оставить больную Алю. Потом мне дали
академический паек... И я говорю Але: «Ешь! Пойми, что я спасла из двух — тебя, двух не смогла. Тебявыбрала».

Что я могла сказать? Я молчала. Потом, отвлекая:

— Да, Марина! Я хотела спросить: так ты подружилась с Бальмонтом? Как можно было подумать после первого его прихода, когда мы притворялись дурочками!
— Нет, именно тогда уже можно было понять, что друг. Помнишь, он, уходя, сказал своим мяукающим голосом: «В этот дом я буду приходить...» Очаровательный человек. Умилительный. Ни в чем ни на кого не похожий. Рыцарь. И вся его нищая семья вторая... Мирра (см. Примечание №39), его жена — прелестна (см. Примечание №40). Ничего не умеет, практичность — вроде нашей. Но все переносит так грациозно и так его любит... Отдадут последний кусок. В таком неустройстве жили, органическом...
— А ты говоришь, нет людей! Что с ними теперь?
— Они уехали. Не знаю, как теперь там живут, на Западе без денег еще трудней, чем у нас без специальности. Хороша «специальность» — поэт!
— А Завадский? А Антокольский? Их тебе упрекнуть не в чем?
— Упрекнуть? (рассеянно или же углубленно, что то же!) Нет... Но проходит, отгорает... когда так горят. Павлик женат, занят театром. Завадский — уже знаменит. (Вот все, что запомнилось из слов Марины о них. После ее отъезда, среди хаоса брошенных ею пачек книг, писем, листов, не успевших попасть в печь, к самогонщикам, я прочла и запомнила первые строки давнего письма Антокольского (см. Примечание №41) — тонким прямым почерком: «Марина! Вы — золотая птица моей Судьбы…»)

— Чтобы уже все окончить — утро уж! — я тебе не рассказала о Тигре, — сказала Марина, — ты ведь получила его письмо в начале Гражданской войны? Проскочило? Он мне говорил, что ты не ответила. Отчего? Он так ждал... Умер в прошлом году. В том же своем «Метрополе», где жили тогда все царские эмигранты, — от чахотки. — Умер! Господи! А я-то надеялась его увидать. Почему не ответила? Знаешь, Марина, его письмо пришло как раз в те дни, когда у меня лежал, свалившись, Валя, когда Надя ему насыпала толченого стекла в рис, когда ходили врачи и я не отлучалась от Вали — отлучилась раз — она тогда и насыпала. Я просто не могла взять перо и писать, отвлечься, перенестись назад, так горел день, час. Решался вопрос об операции. Я читала его письма и плакала, рассказывала Вале о нем, и как-то все это было в одном — он, ты, я. Тигр, мама, его болезнь, смерть Алеши и Мора, твой голод, Ирина, какойто один ковш горя и счастья, и почему-то так и не вышло — письмо.

...А он ждал — видишь, не надо жить так, как хочется, как кажется, надо сурово делать то, что надо, а я...

Примечание №38:

…Лиля и Вера... они вздумали мне предложить, чтобы я им отдала — насовсем! без права взять ее назад, когда станет легче — Ирину! — См. об этом письмо МЦ к АЦ 17 декабря 1920 г.: «В феврале этого года умерла Ирина — от голода — в приюте, за Москвой. Аля была сильно больна, но я ее отстояла. — Лиля и Вера вели себя хуже, чем животные, — вообще все отступились» (МЦС. Т. 6. С. 190).

Примечание №39:

Мирра — Мирра Константиновна Бальмонт (1907—1970), поэтесса, вторая дочь К.Бальмонта, от третьего брака (с Е.Цветковской). Умерла в эмиграции, во Франции.

Примечание №40:

…его жена — прелестна. — Имеется в виду Елена Константиновна Цветковская (1880—1943), третья жена К. Д. Бальмонта. Она была, как о ней говорила АЦ, «его неотступной тенью» в скитаниях.

Примечание №41:

…строки давнего письма Антокольского… — Это письмо неизвестно.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"