Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 1
СНОВА С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21::окончание::содержание

— А помнишь в тысяча девятьсот семнадцатом, перед моим отъездом, Алеша увидел маленькую Ирину и так ликовал и гладил ее ручками.
— И мы не знали, что они уйдут оба.
— Да, о Тьо! Узнав, что умер мой второй муж, она мне прислала — я успела еще получить из банка — пятьдесят рублей, обещала прислать еще и такое трогательное письмо написала. ...Я ей ответила, кажется, и больше ничего не слыхала о ней.

— Тетя умерла от голода в тысяча девятьсот девятнадцатом году, — сказала Марина, — у соседа-огородника, кормившего ее капустой, — у него больше ничего не было. Андрей зашел, когда ездил к Добротворским в Тарусу, она узнала его, обрадовалась, нашла, что он возмужал, похорошел, заплакала, — но не о себе — о себе молчала — о нем, что он не забыл ее и зашел. Ничего не просила — худая, как спичка! (его слова), ни на что не жаловалась и все повторяла: «С’est la volonte de bon Die!» («Это Божья воля!») — Настоящая героиня! Старая, умирая с голоду после стольких лет в богатстве, стольким помогая вокруг — сама помнишь, всему уезду — учила детей бедняков, покупала им коров, лошадей — вот один и вспомнил добро, взял к себе, когда у нее отняли дом и все вещи, книги, рояль — все, что дедушка наработал...

— Те часы-оркестр, наши детские вальсы Штрауса!
— И два шкафа, книжных, помнишь — с картами полушарий. Там были дедушкины французские книги, которых мне еще не давали читать... и рояль.
— А куда делся портрет дедушки? Перед которым у Тети всегда стояли цветы?
— Кто же знает! Не взяла же она его к огороднику в хату! Да и вряд ли бы дали взять. Пропал. Он на нем так похож был — как стоял в вагоне, когда его, больного, везли за границу, и мы с ним, маленькие, прощались!
— Ах, Ася, Бог с ними, с портретами! Людей сколько погибло за годы... Мне уже ничего не жаль, ничего не надо, никаких реликвий.
— Вот странно — сказала я, — а у меня, наоборот, чем больше теряю, тем больше ценю воспоминания.

— Да ты и людей еще любишь, а я... Я так видела, во что они превращались, и так легко, от первого жизненного толчка, как цепляются за благополучие, сколько оказалось мещанства... Ася, мы опять отвлеклись. Поздно, и тебе надо спать. Уже светло, ты с дороги — но я хочу про Надю понять. Она же у меня, после тебя, жила долго, — я писала тебе, что она выкрала у меня все твои фотографии, а вообще — честная, ничего не брала. Как ты ее отпустила?

— Это целая эпопея, когда-нибудь расскажу подробно, а главное, — она, по-моему, ненормальна. Вызывала у Андрюши эти его рецидивы болезни, давала пить эфир, снег с сахаром, лгала, что у него припадки, — хотела всячески меня удержать дома. Ненавидела Валю. И Бориса не любила — помнишь? Любила только Маврикия и меня. Но спасибо за такую любовь! Когда Валя на улице заболел — приступ аппендицита — она знала, что это та болезнь, от которой погиб Морек — и я его привезла к себе, на горку над Цыганской слободкой, в ту квартирку, где потом жили Борис с Марусей — квартира его родителей была далеко, и они были за городом — Надя в мое отсутствие положила лежачему больному! — толченого стекла в протертую рисовую кашу — представляешь, что с ним и со мной сделалось, когда у него поднялась температура? Преступница. Я тогда, таясь, помолилась. Схожу с ума? Я же не верила!

Валя выжил. Врач волновался. Велел масляную клизму, еще что-то... Но я уже не могла с ней жить.

Раз она, без меня — мне это с негодованием рассказал при ней Андрюша — бросила на пол мамину — помнишь? — желтую деревянную подставку под часы и наступила на нее каблуком.

— Дорожную? С фиалочкой?

— А когда я ей сказала, что — кончено, я куплю ей билет и отправлю ее (тогда еще — ехали), она стала клясться, что без меня жить не будет, бросится под поезд. Но я ее все-таки отправила, и с Андрюшей дала ей проститься только через оконное стекло. Какое-то только наполовину понятое чувство опасности в ней, глубокого недоверия. Страх даже...
— И подумать, что она так любила наших детей! — сказала Марина, — твоего Алешу, мою Ирину! Лицо сорокалетней сектантки, эти пламенные ее черные глаза. И негритянские губы. Это был настоящий друг в доме, и она ничего не ценила, полное равнодушие к деньгам! Даже к еде. И — как в воду канула, уже года два...
— Марина, я хотела еще — о той пустыне. После Мора, после Алеши. Мне кажется, эти дни — не пройдут. Они все еще во мне. Тот домик на горке, Надя, Андрюша, я (до Вали). Кто мог знать, что в мою жизнь придет — такое? Я была навсегда одна, после Мора. Нищета. Последние запасы еды. Разруха. Длящаяся Андрюшина болезнь. Жара. Лиловое небо, черта моря внизу. Я ежедневно ходила на базар покупать что-нибудь, искать цыпленка — он ел только бульон и блюдечко черничного киселя. Тянул к нему руки — худые, как палки. Во дворе старуха катала из антрацитной пыли и навоза — шарики для мангалов. Память о Море и об Алеше день и ночь. Их никогда не будет. Я жила и под землей с ними. Это было как сумасшествие. Это не могло длиться. Но я этого не понимала. Каждый день — был год. И начинавшаяся война, снова отделившая меня от тебя. Это кончилось в один день — в тот, когда девятнадцатого августа тысяча девятьсот семнадцатого года я у Петра Николаевича увидела в первый раз Валю. И два года счастья. Такого!
— Ася, как вы могли разойтись? Как он мог…
— Да, вот. Я об этом. Два года, потом прошлое — призрак, и я снова в эту пустыню вступила.