Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 1
СНОВА С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::19::20::21::окончание::содержание

Судак, 1919-й год. Никто никуда не мог выехать: зеленые, нападения, голод. Надежд не было. Люди опускались, сходили
с ума. Горы и море. Мы их ненавидели. Черепицы. Собак — и тех не было — изредка. И опять жара, лиловая, и память о Вале, и ни тебя, ни Миронова, ни Мора и Алеши, бесхлебье, нарывы — та пустыня, опять! Я отказалась от помощи Вали — но в гордости, в горечи все же был упрек: твое — «Жить приучил в самом огне. / Сам бросил в степь оледенелую...» (см. Примечание №34) Как хорошо, Марина, что все проходит, что и это прошло...

— К тебе дошло мое письмо, где я писала о смерти Ирины? В марте тысяча девятьсот двадцатого. Они и сейчас перед моими глазами: два письма тех лет — ко мне от 17 декабря 1920 года и к поэтессе Вере Клавдиевне Звягинцевой и ее мужу, написанное в феврале 1920 года, которые привожу не полностью.

«В феврале этого года умерла Ирина — от голоду — в приюте, за Москвой (см. Примечание №35). Аля была сильно больна, но я ее отстояла… Ирине было почти три года — почти не говорила, производила тяжелое впечатление, все время раскачивалась и пела. Слух и голос были изумительные. — Если найдется след С. — пиши, что от воспаления легких… Мы с Алей живем все там же, в столовой. (Остальное — занято.) Дом разграблен и разгромлен. — Трущоба. Топим мебелью. — Пишу. — Не служу, ибо после смерти Ирины мне выхлопотали паек, дающий возможность жить. Служила когда-то 5 ? мес. (в 1918 г.) — ушла, не смогла. — лучше повеситься.

Ася! Приезжай в Москву. Ты плохо живешь, у вас еще долго не наладится, у нас налаживается, — много хлеба, частые выдачи детям — и — раз ты все равно служишь — я могу тебе (великолепные связи!) — устроить чудесное место, с большим пайком и дровами. Кроме того, будешь членом Дворца искусств (дом Сологуба), будешь получать за грош три приличных обеда…»

«Москва, 7/20 февраля 1920 г.

Друзья мои!

У меня большое горе: умерла в приюте Ирина — 3 февраля, четыре дня назад. И в этом виновата я. Я так была занята Алиной болезнью (малярия, — возвращающиеся приступы) — и так боялась ехать в приют (боялась того, что сейчас случилось), что понадеялась на судьбу. Помните, Верочка, тогда в моей комнате, на диване, я Вас еще спросила, и Вы ответили «может быть» — и я еще в таком ужасе воскликнула: “Ну, ради Бога!” — И теперь это совершилось, и ничего не исправишь. Узнала я это случайно, зашла в Лигу спасения детей на Соб. площадке, разузнать о санатории для Али — и вдруг рыжая лошадь и сани с соломой — кунцевские — я их узнала. Я взошла, меня позвали. — “Вы г-жа такая-то?” — Я. — И сказали: “Умерла без болезни, от слабости”. И я даже на похороны не поехала — у Али в этот день было 40, 7… сказать правду?! — я просто не могла. — Ах, господа! — тут многое можно было бы сказать. Скажу только, что это дурной сон, я все думаю, что проснусь. Временами я совсем забываю, радуюсь, что у Али меньше жар или погоде — и вдруг. — Господи, Боже мой! — Я просто еще не верю. — Живу с сжатым горлом, на краю пропасти. — Многое сейчас понимаю: во всем виноват мой авантюризм, легкое отношение к трудностям, наконец, здоровье, чудовищная моя выносливость. Когда самому легко, не видишь, что другому трудно. И — наконец — я была покинута! У всех есть кто-то: муж, отец, брат — у меня была только Аля, и Аля была больна, и я вся ушла в ее болезнь — и вот Бог наказал…

Другие женщины забывают своих детей из-за балов — любви — нарядов — праздников жизни. Мой праздник жизни — стихи, но я не из-за стихов забыла Ирину — я 2 месяца ничего не писала! И — самый мой ужас! — что я ее не забыла, не забывала, все время терзалась и спрашивала у Али: “Аля, как ты думаешь…?” И все время собиралась за ней, и все думала: “Ну, Аля выздоровеет, займусь Ириной!” — А теперь поздно…»

— Ты Москву год назад не узнала бы. Теперь увидишь, жить можно. Тогда — ничего не было. Голод. У нас была только мороженая капуста. Нас с Алей подкармливали иногда Гольдманы, иногда мы бывали у Коган (см. Примечание №36). У нее был роман с Блоком, растит его маленького сына (см. Примечание №37). Светлоглазый и кудрявый — в отца. Увидишь, я тебя к ним сведу. И муж — благородный человек, знает и воспитывает как своего. Верней, как сына Блока! Немолодой уже. Прелестная женщина. Его поклонница. Но Ирину я никуда не могла водить, и чем ее было кормить? Приносили ей, что удавалось достать, но этим ведь не прокормишь. И если ее одну оставлять — она подползала к капусте, приходилось привязывать на чем-нибудь длинном, но чтобы она не могла до капусты достать. Топилась ведь одна комната...

Примечание №34:

«Жить приучил в самом огне…» — из стихотворения МЦ «Вчера еще в глаза глядел…».

Примечание №35:

…о смерти Ирины? В марте тысяча девятьсот двадцатого. — Ирина Сергеевна Эфрон (1917—1920), вторая дочь МЦ. Умерла от голода в Кунцевском детском приюте в середине февраля.

Примечание №36:

…иногда мы бывали у Коган. У нее был роман с Блоком… — Речь идет о Надежде Александровне Нолле-Коган (1888—1966), переводчице, жене П.С.Когана. Познакомилась с МЦ осенью 1921 г. (указ. Е. Б. Коркиной). К Нолле-Коган обращен цикл «Подруга» (1921). Сохранилось письмо АЦ к Н.А.Нолле-Коган от 1927 июля 1928 г. (РГАЛИ. Ф. 232. Ед. хр. 266).

Примечание №37:

…растит его маленького сына. — Так МЦ ошибочно считала в 1920-е гг.. Позже, в ее письме к В. Н. Буниной от 20 ноября 1933 г., читаем: «...Вы мне напомнили Блока, когда он узнал, что у него родился сын (оказавшийся потом сыном Петра Семеновича Когана, но это неважно: он верил)…» (МЦС. Т. 7. С. 261).

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"