Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 2
ОЛЕС ЗАКРЖЕВСКИЙ. МОЕ ГОРЕ
начало::02::03::04::05::06::07:08::09::10::11::12::13::14:15::окончание::содержание

Год назад, в три года, Андрюша не вполне еще осознал дарованную мною ему на этот день волю: делать что хочет. Но в четыре — зато! Ну и дела! Не было ни минуты покоя: он повез меня на вокзал, и я битый час, если не два, стояла с ним на перроне, переходя по путям «смотреть, как колесики велтятся». На мою тоску и просьбы ехать домой — он безжалостно отвечал: «Мой день лоздения. Вы обессяли»!

С утра до ночи он отдавал приказания, зорко следя за их исполнением, отыгрываясь за год строгостей и запретов. Когда был накрыт парадный чайный или ужинный стол, он выразил желание, чтобы его перенести «в сад под больсую липу», что мы с Мором исполнили. Но разочарование ли изменило настроение Андрюши или взяло верх лукавство? «А теперь мне хоцеца, стобы кусали в комнате...» — неумолимо сказал он. И мы потащили все яства назад в дом.

«Мавлиха», как он звал Маврикия, ходил по его приказу колесом и пробовал (грации танцора это почти удавалось) стоять на голове. И, вспомнив, что ему в течение года запрещается купать кукол, разливая по детской воду, а разлитую — заставляют вытирать самому (и негодование свое в такую минуту, оскорбленный крик: «Я не нянька, стобы вытирать лузи глязными тляпками!») — он в этот день насладился водой без последствий тряпок всласть и докупал все игрушки свои до поздней ночи.

Тихо, чтобы не разбудить Алешу, которого нежно любил, спрашивал напускным голосом: «А котолый цас? До двенадцати есьсе долго?» Героически не сдаваясь сну и не сдавая позиций. И уснул без чего-то двенадцать, на коврике у постели над потопленными во всевозможных сосудах игрушками.

О любви к нему Маврикия можно судить по одному случаю: в печке загорелись дрова, положенные Надей в протопленную, закрытую духовку — для сушки. Все спали. Дым повалил в дом. Мы проснулись на крик сонной Нади: «Горим!» Мор, вскочив со сна, побежал не к Алешиной, своей крови, кроватке, а к Андрюше. Я — к Алеше, и мы, кутая их, бросились через переднюю в парадное, где воздух был чист. Андрюша платил ему ответной любовью.

О воспитании мальчиков наших Мор говорил: «Русское воспитание в гимназиях негодно. Кончится война, они подрастут. Мы уедем в Англию, их отдадим в колледж. Там им дадут здоровое мужественное воспитание. Ася согласна?»

Мор чаще меня бывал в Москве и, приезжая, ложась, рассказывал о подробностях своей поездки, каждое слово сказанное, каждую мысль и свою тоску по мне без меня. Видясь с братом Яковом, на шестнадцать лет старше его, дельным человеком, он говорил мне, — вложенные им в дело брата двенадцать тысяч дадут доход, и он сможет обставить мою жизнь как надо.

Его мучило бессилие помочь мне сейчас, не имея заработка, по его низкому положению в армии, как еврея. Я понимала, что такого друга мне не найти вовек, я любила его, томилась в его отсутствие, оживала при нем, но не могла заставить себя возобновить с ним, после рождения Алеши, физическую близость.

После Миронова, тех нескольких дней с ним, я не могла вновь вступить в близость с Маврикием — мне это казалось ложью, ему я лгать не могла. И он, должно быть, все понимал и молчал, ни разу не упрекнул меня в — если это было так — женской жестокости к нему. Он вставал ночью, нес мне Алешу, покрывал мне плечи пиджаком, когда было свежо, и укладывал меня, как ребенка.

Обо всем этом и о многом еще я однажды — Марина ночевала у меня и мы легли вдвоем — поведала ей; она слушала с тонким вниманием, понимала меня хорошо.

"...От Бориса с фронта шли редкие письма. Он был под начальством подпоручика Миронова, и в строки его вкрадывались неуловимые нотки иронии к товарищу детства и юности. Тоска же моя по Миронову жила где-то глухо в неисследимой глубине, я о ней молчала. Переписка наша замерла. Кормя Алешу, я видела Марину лишь в ее приезды ко мне. Жизнь в доме шла мирно, прерываясь лишь иногда моими вспышками раздражения от усталости от работ по дому и кормления.

Надя подолгу выстаивала в очередях, принося слухи о недовольстве в народе, о ропоте против царя и царицы: о нем, сменившем главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, дядю своего — собою, при неспособности быть полководцем (шли поражения). Об Александре Федоровне, помогающей провизией родной ей Германии — врагу?

В отсутствие Нади я стояла у русской печи с ухватами, мыла полы, стирала. Не хватало сил, а ночью, — просыпаясь к Алеше, — сна. Я худела. Это мучило Маврикия, раздраженность же моя причиняла ему боль. Он утешал меня, как мог, всегда ровный, отечески заботливый в каждой мелочи. Приходя со службы, тотчас начинал помогать, засучивал рукава, становился к корыту, укладывал отдыхать, запрещал мыть полы…"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"