Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 2
ОЛЕС ЗАКРЖЕВСКИЙ. МОЕ ГОРЕ
начало::02::03::04::05::06::07:08::09::10::11::12::13::14:15::окончание::содержание

Старички Лебедевы, наши хозяева, жившие в другом своем доме рядом — наш дом был, должно быть, флигель — дивились, как я позже узнала, приездам Бориса к нам. Нам же отношения наши — дружественные теперь и ровные — казались естественными. И не помню месяцев точно, не знаю когда, но Борисова мечта все же исполнилась — кажется, с помощью Миронова он все же оказался на фронте, и это случилось в то самое время, когда близился вызов нас на судоговорение по делу о нашем разводе.

На фронте он, конечно, забыл об этом, а вскоре и я махнула на дело о разводе рукой. Моя и Маврикия дочь должна была, по отсутствию Бориса, явиться на свет по паспорту моему — Трухачевой, и этому уже было нельзя помешать. Он изредка писал и в письмах с теплым юмором упоминал о прибывшем туда, по его хлопотам, Пашке Ливенцове; приятель — чудаковатый, смешной, его детства, которого он очень любил.

Но я не сказала о Борисе и Андрюше. Еще много ранее его трех лет, когда Борис приходил к нам на Верхнепрудовую (Андрюше было два года), после годовой разлуки — ясно обозначилось их сходство не только физическое (наружностью он походил и на меня), а — внутреннее: движения, неуловимость, даже походка, легкость и грация какого-то психологического свойства. Борис это сразу почувствовал и, любуясь красотой сына, его ловкостью (прыгать, лазить), гордился им.

Он дарил ему игрушки, бывал с ним у матери, и понимали они друг друга, отец и сын, как-то совсем особенно, без слов. И был Андрюша светловолос, как отец, до пяти-шести лет. Далее цвет волос стал моим. Цвет глаз не был ни Борисов, ни мой — свинцовый. Черты были правильней и отцовых, и моих — он был красивее нас. Не сохранилось ни одной фотографии, передававшей его красоту. Цвет лица был нежен, серые, темные глаза — велики, прелестный рот. Но не было в его лице той остроты взгляда, серьезности, чего-то почти рокового, что поражает в фотографии Бори восьми лет — выражение Борисово разбавилось моим, стало веселей, беспечней.

Что касается того, как я воспитывала Андрюшу, — Борис порой негодовал, видя строгость мою, стоянье сына в углу, наказания, — их детьми не наказывали, они делали что хотели. Но, пожив с ним с неделю, позднее, в Андрюшины шесть лет, он увидел трудные черты его и сказал Марии Ивановне: «Половину того, что я говорил о драконовых методах воспитания Аси, я должен взять назад». У меня же не хватало терпения.

Но не всегда он порицал меня. Помню его другие слова, мне сказанные. Видя, как я ревностно исполняю все, что надо вокруг ребенка — уход, чистоту, заботы о здоровье — в этом я была много зрелее, чем в вопросах психологического воспитания, — Борис выразил свое одобрение, сравнивая меня с Мариной, по его мнению, не так следящей за Алей, как надо, как слежу за Андрюшей я.

— Вы — прекрасная мать! Куда лучше, чем Марина в роли матери!

Я эти слова воскрешаю не в порицание Марины и не знаю, был ли он прав, так говоря, а лишь затем, чтобы не ушли в забвение его слова уважения мне и признания во мне доброго после — не раз — осуждения меня. Пусть останется живо все так, как было.

"...Не надеюсь на память свою и скажу ли об этом в другом месте — главному о человеке место всегда.

Из всего, что я позже узнала о фронтовой жизни Бориса, я запомнила больше всего то, что из троих — Миронова, Сергея Сергеевича (?) (или дело шло о Пашке Ливенцове?) и Бориса, вызвавшихся ходить на разведку к врагу.

Миронов ходил туда двенадцать раз, Сергей Сергеевич (или Пашка?) больше, не помню сколько, Борис же побывал там тридцать семь раз, пока уж не смог, попав в больницу с нервным параличом.

Так он оставался собой и на фронте; бросал жизни вызов, испытывал свою судьбу…"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"