Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 2
ОЛЕС ЗАКРЖЕВСКИЙ. МОЕ ГОРЕ
начало::02::03::04::05::06::07:08::09::10::11::12::13::14:15::окончание::содержание

Когда в 1915 году летом вышла моя книга, я получила очень глубокий, мастерски написанный отзыв писателя Александра Закржевского (литературный критик, автор статей и книг о разных писателях). Его пленяла смелость моей мысли, как и стилистическая форма, заключавшие в себе мои атеистические размышления, отвергавшие идею Божества, утверждавшие трагическое одиночество личности, непознаваемость души каждого.

Переписка наша длилась всю зиму 1914—1915 годов в Александрове. Я делилась ею с моим мужем и другом, ценившим все, что я писала.

Закржевский в те годы тяжело болел нефритом. Жил он, если я не ошибаюсь сейчас, в Киеве. Он писал мне о своей книге о Лермонтове, тогда вышедшей, и жалел, что не имеет ее, чтобы прислать мне (см. Примечание №1).

Увидимся ли мы когда-нибудь, Закржевский и я? Дружба в письмах все крепла.

Консистория (см. Примечание №2). Мрачное здание в деловой части Москвы, торжественность лестниц и зал. Диккенс. Мы влетаем в него со всей грацией иронического озорства наших стилей и лет, для которых все, что закон, — юмор проформы.

Мы молоды. Мы хороши. Мы те же, что вошли когдато в игорный дом Монте-Карло. Мы смеемся и шутим. Но мы подаем торжественное прошение о разводе. И чиновник, пожилой клерк, принимает нас за жениха и невесту того будущего брака, ради которого один из нас собирается расторгнуть «узы прежнего брака».

— Так кто же из вас… — он не договорил.
— Мы! Оба! Никакого прежнего брака...
— Позвольте!

Мы позволяем. Смеемся. Мы поняли! И стараемся его убедить. Он не верит. Это — немыслимо. Небывалый факт. «Вы хотите расстаться? — чиновник смотрит на нас во все глаза. — У нас бывает, что супругам по двенадцати лет не удается продвинуть дело, потому что один из супругов не соглашается встретиться с другим на судоговорении!» А мы смеемся, как дети. И, пройдя все формальности, сбегаем по лестнице чуть ли не за руку, как на норвежских коньках когда-то, а ошеломленный чиновник стоит у перил лестницы, провожая нас взглядом, как человек, еще недопроснувшийся, провожает свой сон.

Приемная врача. Уже вторая. Два известных хирурга констатируют, что боли в моем правом боку — приступ аппендицита (болезни, от которой я умирала в пять лет). И оба твердят в один голос, что необходим аборт.

Не соглашаюсь! (Лишиться ребенка ЭМА?) Но вопрос не так ставится: «Вы, сударыня, ребенка не выносите. И рождение его грозит смертью вам».

Еду еще до М.А. к Марине.

— Ася, поезжай к тому доктору — на «Р», у которого лежала Ирина Евгеньевна. Пусть он скажет.

И вот я в третьей приемной врача.

— Я, может быть, не по вашей специальности, но...
— А какая же это не моя специальность? — улыбается человек в белом халате, похожий на Сергея Сергеевича Трухачева.
— Вы — не хирург? А два хирурга мне велят делать аборт.
— Что же они находят у вас? — говорит Петр Михайлович Ревидцев, и его большие, свинцового цвета (Сережи Трухачева) глаза не улыбаются. Почти строг. Так он глядел когда-то, убеждая Ирину Евгеньевну не ложиться на операцию. А она легла — и умерла сразу после. И мне велят — и я лягу? И...
— Они говорят — воспаление отростка. Аппендицит. Я в детстве, в пять лет, была при смерти от этой болезни. Тогда это называлось воспаление слепой кишки.

Доктор просит меня лечь на кушетку и осматривает очень пристально, надавливает, отпускает, вновь нажимает. Встает:

— Можете встать. У вас нет того, что потребовало бы аборта. У вас совсем другое заболевание. Я вам пропишу таблетки д-ра Ю.Гурта и кофе из винных ягод. Вы будете кушать белый хлеб и белое мясо, и вы сохраните ребенка. Никакого аборта. Никакого аппендицита. У вас нервные спазмы.

И он описывает, каков у меня стул.

Примечание №1:

…писал мне о своей книге о Лермонтове… — Речь идет о кн.: Закржевский А. Лермонтов и современность (Киев, 1915).

Примечание №2:

Консистория — в дореволюционной России подчиненный архиерею коллегиальный епархиальный орган с церковно-административной и церковно-судебными функциями.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

Переписка с Закржевским

Переписка с Закржевским продолжалась. Он все тяжелее болел, писал: «Боли, как будто сняли с креста». Его комната была сырая, это обостряло нефрит. Он мечтал, чтобы я прочла его книгу о Лермонтове.

н не расставался с моей первой книгой «Королевские размышления». Потом письма стали реже. Болезнь крепла. Он писал о том, как трудно преодолевать мучения. Об одиночестве. О счастье от моих писем -на краю смерти. «Почувствуйте мою радость», «она, как последняя звезда в ночи…» Затем он смолк.

– Асенька, – сказал однажды Маврикий, неся толстый журнал, – Закржевский умер. Вот некролог о нем. Незадолго до смерти о его бедности, таланте, страданиях узнала великая княгиня, перевезла его в теплое, светлое помещение, окружила заботой. Но было поздно. Не плачьте, Асенька, вы дали ему много радости… В некрологе с кратким очерком жизни Закржевского стояло: «Уже, может быть, тогда больной, всегда одинокий, Олес проводил лето у дальних родственников в маленьком городке над Окой».

продолжение

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"