Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 2
ОЛЕС ЗАКРЖЕВСКИЙ. МОЕ ГОРЕ
начало::02::03::04::05::06::07:08::09::10::11::12::13::14:15::окончание::содержание

"...На заре туманной юности / Всей душой любил я милую...". Так этими двумя строками легла в меня любовь ко мне Николая Миронова, так я носила ее в сердце, на нее откликалась, так ее вспоминала и вспоминаю полстолетия спустя.

...А цыгане пляшут! Жгут пол! Пропали в звоне монистов! Ничего не слышно от колдовьего топота, легкого, как бег коз по горам, — ничего не видно, кроме глаз и волос, глаз, зовущих из бездны в бездну, рук, кинутых в воздух, как крылья, кос, вьющихся змеями, — и все горит в пламени крика и стона, зова и прощального целования, в неистовстве встречи и расставания ее и его! И, чуть наклоняясь ко мне через угол стола, мой друг смотрит на меня неотступным взглядом, его уста молчат, глаза — улыбаются? Коля Миронов, три года назад — студент-юрист, сейчас — офицер русской армии, волшебным голосом вторит волшебному хору цыганскому, не зная, что он — цыган...

Не знаю и я. Не знала того и Марина — не узнала, может быть, никогда, если только в 1933 году я не написала ей в Париж об этом открытии — но письма мои к ней, наверное, не сохранились. А ведь она любила Миронова, и о цыганах столько написала, и кормилица-цыганка ее выкормила колдовым своим молоком...

...На другой ли день мы — Миронов и я — вновь в Александрове с Маврикием Александровичем. В его комнате.Капризника и красавца Андрюшу, не отрывавшегося от сабли, няня увела спать. Мы втроем. Ужин, вино. Беседа. В смятенье я гляжу на Морека, пленительного мне в каждом движении. Он ведь совсем некрасив. Но как он прекрасен! И вот, вдруг, в наш тройной мир, в обещанье будущего счастья вместе, их двоих возле Аси, которую они любят навек и хотят одного: ее счастья, Миронов встает и, в упор на меня глядя, начинает петь свой прощальный зов...

Заклятье! Безумие кидает он в мирный дом, охапку зажженной соломы, и все вспыхнуло: занавесы — окна и двери. Мелодия избитой (?) песни в его приоткрытых губах — она огонь, и первое слово, длинное как меч, разрубает нас троих — надвое! «Без-у-у-мно люб-лю, — поет он голосом Эоловой арфы, — Не от-дам Ни-кому... Целый мир погуб-лю, И с тобо-о-ю умру...» — и стены моей второй семьи, бывшие мне деревьями рая, зашатались, горят...

В дневнике помню свой горький вопрос кому-то: «Миронов — ЭМА!». Я должна выбрать? Их любовь ко мне сходна, все понимают и ничего не хотят себе. Все вынесут для моего счастья! Счастья! Пустое слово! Что я должна сделать?» «Поплыть по течению неуловимых вещей? Светлые глаза — темные глаза. Ирония природы! У Миронова большие руки. У «ЭМА» — маленькие. Поплыть по течению неуловимых вещей? Выбрать размер рук?!»...

Зимний вечер следующего дня? Мы — Миронов и я — поехали в студию Художественного театра на площади генерал-губернатора (напротив гостиницы «Дрезден», где в 1911 году я останавливалась летом с Борисом). Шла пьеса, думается, Гейерстама «Гибель «Надежды» (см. Примечание №8). Игра — безупречна. Застрахованная «Надежда», утлое судно, хитро обреченное погибнуть, идет в море для выгоды владельца, и команда обречена. Молоденький Баренд, узнав о готовящемся, отказывается идти в море. Он мечется, хватается за двери, за стол, за кровати.

«Я не хочу погибнуть в грязном вонючем море»... — кричит он в смертном ужасе, в диком негодовании. Но его хватают, ведут насильно: договор о нем подписан родителями, не знающими, что судно обречено. Хозяин заставляет своих жертв идти на корабль. Весь театр — одно бьющееся горем сердце.

Примечание №8:

Шла пьеса, думается, Гейерстама «Гибель “Надежды”». — Речь идет о драме в четырех действиях «Гибель “Надежды”» голландского драматурга Германа Гейерманса, а не шведского писателя Густава Гейерстама. Премьера спектакля состоялась в 1913 г. в Первой студии Московского художественного театра, находившейся на Триумфальной площади.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

Переписка с Закржевским
начало

В июне я уехала в Москву, ожидая рождения дочки. Я жила у Марины в Борисоглебском переулке, а Марина с Алей уехала в Александров к Маврикию Александровичу и Андрюше. К Марине в Александров приезжал Мандельштам.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"