Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 2
ОЛЕС ЗАКРЖЕВСКИЙ. МОЕ ГОРЕ
начало::02::03::04::05::06::07:08::09::10::11::12::13::14:15::окончание::содержание

В доме стало тесно, и Марина, быть может, уже на другой день уехала к Сереже в Москву. Ранее я писала, что не помню Сережу с нами во время моего второго приезда к Коле Миронову и знакомства с Чурилиным — но, видимо, он еще был с нами (или уезжал в первый раз ненадолго), так как я вспомнила о фотографии, ныне утраченной (см. Примечание №28), где сняты в моем саду в Александрове группой — Марина, Сережа, Аля, Морек, Андрюша и я. Мор и Сережа стоят, мы сидим.

Я в моем тогда любимом тонком темно-зеленом пальто, купленном с Борисом за границей, которое я надевала теперь, в уже сильно заметной беременности, как халат. Положения моего было тогда не менее семи месяцев, значит, это было в начале или середине мая, мы сняты на фоне зеленых кустов и деревьев. И еще вспоминаю: когда Марина тою же осенью, ранней, приезжала ко мне, томясь началом второй беременности, она беспокоилась еще и об уезжавшем или только что уехавшем Сереже — он шел братом милосердия на войну.

В те уже смутные дни в России, и без Сережи, в разлуке с ним, ее мучившей, и в тревоге за него, второй ребенок был не ко времени. Но аборта она не хотела, его не сделала, а только тяжело и грустно переносила беременность, много лежала, курила... И может быть, лучше от всего отдыхала со мной и Маврикием, в нашем мирном домике, в тихом городке вместо Москвы. Тут только издали слышались солдатские песни с проходящих на фронт поездов, и не видно было маршевых рот, как на московских улицах, уходивших со штыками и чайниками, — и была родная русская природа, благословенная всегда.

Помню себя с Алешей на руках и прижавшей к своему плечу голову Андрюши, старающейся присесть так перед зеркалом на комоде в детской, чтобы оно отразило нас троих. Любующейся моими сыновьями в зеркальном и солнечном блеске — двумя безднами темно-серых, больших глаз старшего, блестящей каемкой уж на лоб легших золотистых волос, его тонким носом, полным ртом — засмеялся лукаво (и как добреет лицо его в смехе! как хорош!) — и нежной головкой младшего, уже сознательно улыбающегося младенческими губами; длинные, иного, у.же разреза, чем у Андрюши, светлые глазки Алеши освещают личико исходящей из них искрящейся добротой; легкий, светлее братниных волос, пушок надо лбом — он скоро завьется кольцами! — он уже хорош, прелестен — при отсутствии братниной красоты. «Это мои дети», — говорю я себе и стараюсь уловить сходство в них со своим лицом, с разрезом темно-зеленых (?), желтых (?) глаз, алых губ с уголками — у Марины такие же, — в которых замерли и улыбка, и грусть... С моими русыми, с золотыми искрами, вьются на концах, у висков, почти до плеч свободно лежащими, пышными и легкими волосами.

«Это мои сыновья... Какой будет у Марины ребенок? Неужели сын? Неужели дочь вторая, как у меня второй сын? Ну и пусть назовет... Ирина!». Марина спросила у меня: "Ася! Ты будешь еще добиваться дочери? Ты же хотела Ирину... Если ты это имя себе хочешь, я не назову так, выберу другое имя!". И мое ей — смеясь и со вздохом о неисполнившемся: "Называй Ирина!". Вскоре после рождения Алеши вышла моя вторая книга «Дым, дым и дым».

Летний — и начало осени — Александров: пышный, без ухода растущий, заросший маленький сад, увенчанный огромной
липой, ягоды на кустах и на яблоне; легко, как кошка, туда залезает Андрюша. Хохочет в ответ на мой зоркий страх, на крик «нельзя выше!» и стояние рядом. И как только я отойду, погляжу вбок — он по веткам, как птица, исчез в листве — и я уж вцепилась в его платьице — кругом негодуют: четыре года мальчику скоро, а волосы до плеч и платье — кокетка, оборки, как девочка!

— У него есть и костюмчики! — огрызаюсь я раздраженно. И он так похож на «Ирину», так нежен наружностью! Дайте же мне налюбоваться — все равно уйдет к своим лошадкам и пушкам от кукол — а пока играет в куклы — взасос…

Окно — разлатое — настежь, в кусты. Щебет птиц. В городке я бываю, только когда в очередь за крупой или белым хлебом и сахаром. Варим в тазу, как в детстве в Тарусе, варенье. Сегодня — вишневое. Его любит Марина, завтра приедет. Мор готовит восхитительный винегрет, несет его в сад, будем ужинать на столе под липой. Придет Малиновский — он доволен, что мне нравится его обложка к моему «Дыму» (четырех цветов книги — белые, светло-серые, темно-серые и темно-лиловые: по ним он построил узорчатую кайму и в ней — розу). Я разослала «Дым» всем друзьям.

Жарко! На поляне учебные чучела для стрельбы. Алеша спит. Ясный золотой вечер.

Примечание №28:

...я вспомнила о фотографии, ныне утраченной... — Теперь эта фотография общеизвестна.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...В день рождения Андрюши (исполнилось четыре года) я его одела «Ириной» — в белое кружевное платьице (он теперь уже чаще ходил одетый как мальчик) и, к его веселью, надела ему парик из маминой косы, который я носила за год до того, обрившись после скарлатины (пока наросли снова кудри).

Прелестной картинкой порхал Андрюша по дому. Улучив миг, он схватил в кухне косарь, которым кололи лучину, и мальчишеским взмахом, вообразив косарь саблей, опьянев от радости, порезал себе пальчик.

Пальчик перевязали, косарь отняли, и в горьком юморе о неудавшейся мне Ирине платье сменили (должно быть) на мужской наряд…"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"