Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 2
ОЛЕС ЗАКРЖЕВСКИЙ. МОЕ ГОРЕ
начало::02::03::04::05::06::07:08::09::10::11::12::13::14:15::окончание::содержание

Как позабыть мастерскую работу Крандиевской (см. Примечание №4) — бюст Софьи Парнок, — переживший ее в мраморе, — эти отвагу, дерзновение, скорбь в поднятых ресницах огромных, почти как у Сережи Эфрона, глаз с тяжелыми веками, владычество лба высокого и неженского, крылья ноздрей, как на ветру дышащих, властный рот и подъем головы, как будто уже готовящейся стать головой статуи, поднятость цветка на стебле стройной шеи и отброшенность вокруг этой шеи юношеского воротника, и выше всего — корону волос, в мраморе потушивших медь? Лучшая работа Крандиевской (руке которой совершенно не удалась Марина).

Придя однажды к Марине, я застала у нее друга Маврикия Александровича — Никодима, один раз весной побывавшего у меня; и вместе с Мореком и мной — у Марины. Его корзинка цветов, им ей тогда присланная, не оказалась пустой формой вежливости, и недаром были выбраны незабудки. Еще на пороге увидев его и немного растерянное, встревоженное лицо Марины, я ощутила знакомую атмосферу волнения встречи.

Не так ли было в вечер первого прихода к нам Нилендера, не так ли с Борисом, с Сережей?

Не понимая, но уже зачарованная, я села к ним на диван у маленькой фисгармонии — и началась, верней, еще волшебней и круче продолжалась беседа втроем (наш «магический треугольник»!). Никодим удивленно и радостно при всей своей подчеркнутой сдержанности — смотрел на нас, отмечая сходство и разницу. От Маврикия Александровича он много знал обо мне, о нас, путь был проложен, и я поняла, что он начинает любить Марину. Был ли он в первые встречи уже небезразличен ей?

Не знаю, но не мог не захватить ее воображения этот своеобразный человек. Мне трудно его описать — я и далее не узнала его ближе — и потому что всегда немного стеснялась отнимать у него собой время, отдаваемое им Марине, и потому что не часто бывала в Москве в те ближайшие годы, которые прошли в Александрове и о которых я должна рассказать.

Но тот вечер втроем я помню — он возвращал к Трехпрудному, к годам отрочества и ранней юности, еще до наших встреч с Борисом и Сережей, когда мы никому не принадлежали и глядели на каждого, кого к нам влекло. К дням волшебной зачарованности собою и им, и — свободы.

И вот вошел в Маринину комнату, полную старины и уюта, с чучелами двух лис, с чем-то вроде шарманки, гравюрами-портретами Наполеона и его сына, книгами, мужским письменным столом в углублении у окна, у которого она писала стихи и где курлыкали голуби, с синей странной люстрой, сизой шкуркой Кусаки — вошел человек, о котором мы знали только, что он — друг моего друга, и который не мог забыть Марину с того весеннего дня, когда ее впервые увидел.

Он был худ, смугл, среднего роста (выше Маврикия), привычно-элегантно одет (элегантность эта не имела в себе ни одной иоты лишнего, ощущаясь как — лишь необходимое, и был он молчалив, и глаза его были темны, лицо — узко, и была некая внезапность движений — брал ли портсигар или вставал вдруг идти, и была в нем сдержанность гордеца, и было в нем одиночество.

И был некий накал затаившегося ожидания, и что-то было тигриное во всем этом, и если иначе назвать — была ненасытность к романтике, хватка коллекционера и путешественника, и был он на наш вкус романтичен весь до мозга костей — воплощение мужественности того, что мы — в совершенно не общем смысле — звали авантюризмом, то есть свободой, жаждой и ненасытностью — и был он — показался (?) нам — родной брат! И от его папирос пахло сигарой. Той, вечной, о которой Марина — не о нем ли за стихами думая?

Запах; запах твоей сигары,
Смуглой сигары запах...
(см. Примечание №5)

Примечание №4:

Крандиевская Надежда Васильевна (1888—1963) — скульптор, третья жена писателя А. Н. Толстого.

Примечание №5:

«Запах, запах твоей сигары…» — из стихотворения МЦ «Запах, запах…».

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

Переписка с Закржевским
начало

Ватага девочек заворачивает по дорожкам, заросшим ветками высоких деревьев, надо домой, а уж первые звезды блеснули в меркнувшей синеве с Оки холодок ночи… Так уж не первое лето!

Сижу на скамейке с компанией Молчановых, ведающих в тарусском клубе спектаклями и концертами. Иногда мне или моей подруге уступает место их родственник, Олес. Он сидит, опершись на палочку, и смотрит вдаль, бледный, всегда молчаливый. На нем черный берет на светлых волосах и черный плащ. Этот романтический, но подчеркнуто скромный облик вошел в сердце. Каждый вечер я мечтаю увидеть его. Я о нем ничего не знаю.

продолжение

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"