Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 2
ОЛЕС ЗАКРЖЕВСКИЙ. МОЕ ГОРЕ
начало::02::03::04::05::06::07:08::09::10::11::12::13::14:15::окончание::содержание

Мне трудно говорить о тех днях. Миронов и я поехали в Александров. Увидев нас вместе, Маврикий Александрович все понял и ничем не выразил своего отчаяния. Он встретил нас как добрый хозяин, не сказав мне ни слова упрека. Затем я снова уехала с Колей в Москву. Мы пробыли вместе несколько дней до его отъезда на фронт. Мы не расставались и по многу часов проводили с Мариной и Тихоном, с его книгой «Конец Кикапу» (см. Примечание №17).

Красота физического облика Миронова в те дни достигла вершины. Мундир подчеркивал, украшал его мужественность. Не одна я — и Марина, и Чурилин не могли оторвать от него глаз. И пришел час отъезда. Дитя ли во мне придало мне сил, мужества?

Поезд отошел. Я вернулась к Маврикию. Я чувствовала свою вину ровно настолько, насколько не чувствовала ее. Прошло еще время. И однажды Мор пришел ко мне с лицом светлым, новым:

— Все кончено, Асенька, — сказал он. — Теперь я совсем ваш. Я поборол то: я хотел принести яду, отравить вас, ребенка, себя. Я справился. Я люблю вас и вас никогда не оставлю.

И я вернулась к нему. Не сразу, но — прочно.

Кончился март, наступил апрель. Окна сливали свои хрустальные дворцы, пальмовые заросли, густо-звездное сверкание, они утекали, как Ундина, ручейками, и за посветлевшими комнатами вдруг оказались богатства, о которых мы не подозревали всю зиму: там по мановенью жезла вспыхнули почками кусты под моим широким, разлатым (точно обычное положили боком) окном и стали одеваться листами, назвав себя смородиной и крыжовником, чем-то интимным, родным, детским, тарусским, от чего шли слезы в глаза — по невероятности откровения, что тут, в чужом, сером военном Александрове, где я все жду и жду Морека, а он все не идет, где Андрюша с няней все ходит гулять по заснеженным улицам, еле двигаясь меж сугробов, — те же запахи идут из земли, как во дворе Трехпрудного, и Андрюша, вылезши из шубки, в матросском пальто и берете заливчато хохочет, топча льдинки сосулек, и следит за пружинными воробьями, резиново прыгающими по берегу луж, и за ним и кустами и чуть густеющими деревьями — вдруг обозначилась большая липа (та липа Тьо, за которой рыжела песком Игнатовская гора) — та, лангаккерновская, под которой мы: мама, папа, двенадцатилетняя Маруся и я — обедали в мирном германском Шварцвальде — века назад...

Весна расцветала медленно и будто беспечно, нас вовсе не замечая, исходя солнцем, талой землей, первой травкой, и там, где столько месяцев была просто вьюга над чужими горами снега — оказался нам вдруг подаренный сад... И ему вовсе не надо было сравнения с Тарусой, с Шварцвальдом — он был и пребывал александровским... Это только мы не знали его...

Жизнь расцветала во мне, но и приближалась мысль о смерти; ребенок все сильней двигался, у него уже был вес. Тайна сада была уже тайной будущей Ирины, моей...

Начиналось лето. Я уговорилась с Александрой Олимпиевной, что скоро приеду в Москву и поселюсь с ней в свободной (бывшей Борисовой) комнате у Марины — недели за две до ожидаемых родов. Еще полная памяти о папе и благоговения перед ним, она согласилась. Беспокойная, суетливая, недоверчивая к отношению людей к себе, она была добрым и благородным человеком, несмотря на едкий язык и ежеминутное зоркое приглядывание к поступкам и словам возле нее находившихся.

Маврикий Александрович по телефону справлялся о моем здоровье. На время моего отсутствия вместо меня поселилась в Александрове Марина — с Алей, и фотография Андрюши в белой, расшитой крестиком рубашечке и Али с браслетом на ручке относится к этому времени. В Маринином доме (то есть в квартире в Борисоглебском) было тихо и пусто, ее комнаты были заперты. Вход в комнату нашу был прямо из передней. (Тут мы просидели полночи с Марией Ивановной, говоря о Борисе).

Примечание №17:

...с его книгой «Конец Кикапу». — Книга вышла в московском издательстве «Лирень» в 1918 г.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Я забыла сказать, что в последнее время Борис иногда приезжал к нам в Александров, ночевал у нас, дружно разговаривал с Маврикием Александровичем, рассказывал о Марии Ивановне, ее успехах в театре.

Но он бывал чаще, когда она уезжала в поездки, — скучал.

Он все не оставлял мечты попасть на фронт, возвращался к этому упорно, искал путей обойти свой белый военный билет и возвращался к воспоминаниям о Кильдюшевском.

Сергей Сергеевич тоже собирался на фронт — они переписывались. Миронов, получая от меня письма все реже, молчал тоже подолгу. Жизнь шла.

Шел июнь. (О нем — Маринина «История одного посвящения», приезд к ней в мое отсутствие Осипа Мандельштама, их беседы и хождения по Александрову, и — под чудесным пером ее — встает Осип Эмильевич.)…"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"