Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 2
ОЛЕС ЗАКРЖЕВСКИЙ. МОЕ ГОРЕ
начало::02::03::04::05::06::07:08::09::10::11::12::13::14:15::окончание::содержание

И начинается, несмотря на серьезность момента, юмористическая сцена между мной и Александрой Олимпиевной: в ответ на мое — уже опытом тронутое сообщение: «Это, наверное, начинаются роды», — ее, а не мой, испуг, ее старания торопить мои сборы, волнение и негодование даже в ответ на мое полуироническое — дух противоречия — промедление.

Зная, что она никогда не рожала, и осмеливаясь судить по моему опыту четыре года назад (единственному), я холодновато поддразниваю ее своим наполовину сыгранным спокойствием, убежденная и убеждая ее в том, что «…это ведь не скоро, что вы волнуетесь? Это же так долго длится, пока начнется по-настоящему, а лечебница Юрасовского (см. Примечание №27) — рядом».

Но ее жизненный опыт, зрелый, оспаривает мой молодой задор, она спешно собирает заранее приготовленные в корзиночку вещи, укладывает, торопит, идет за извозчиком. Чуть подрагивая от неизвестности, охлаждая невольную дрожь неким терпким приглядыванием к себе — сбоку (как одинока женщина в этот таинственный во всей своей прозаичности час!), я схожу с лестницы и выхожу в Борисоглебский переулок. 25 июня, 6 часов дня.

Извозчик — пожилой и был бы, верно, уютный, согласись я сесть в пролетку, но я не соглашаюсь, и начинается сцена горько-юмористических пререканий между ним и мной. Александра Олимпиевна, я не помню, может быть, держит нейтралитет? Допуская в своей невинной встревоженности, что я, может быть — и права?

— Поезжай тихонечко, — пытаюсь я убедить этим интимным «ты» и дружественностью тона непонимающего извозчика, — я пойду по тротуару, а если станет хуже — я сяду.
— Я с вами по-божьи! А вы, — обиженно говорит извозчик, оскорбленный за себя и за лошадь, дергая вожжи, повернув ко мне бородатое лицо в синей шапке, — не торговался, сразу повернул, к крыльцу подал...
— Ну пойми: ты очень мне помогаешь, что едешь рядом.
— За что ж деньги брать, коли я седока не везу? — продолжал обижаться извозчик.
— Ну, мне нельзя сейчас по булыжникам, понимаешь? Но если мне вдруг понадобится сесть, — я сяду...

А потом, почти уж у самой лечебницы Юрасовского, куда меня к доктору водил Маврикий Александрович, я зачем-то присела на тумбу у тротуара, не слушая испуганные слова Александры Олимпиевны, боявшейся, что вдруг сейчас — тут...

Она была так почтительно привязана к папе, и Маврикий так ей меня поручал. Но, помедлив, переждав боль, я встала и дошла под руку с ней до Юрасовского по Арбатскому переулку, и мы расплатились с извозчиком, и она ввела меня в двери лечебницы.

И все пошло обратно первому разу: вместо целой ночи медленных мук, к утру сгустившихся, — неуспеванье передохнуть. Ребенок шел так стремительно, что мне была предписана мука добавочная: опасались разрывов, и мне был
отдан приказ: "Ребенка удерживать, при каждой потуге начинать дышать глубоко".

Это было противоестественно. Мне хотелось потужиться, чтоб помочь, как было в первый раз — в руках концы полотенца, закинутого через край того, на чем я лежала, — было так хорошо... Ох, как трудно! Гляжу на стеклянный шкафчик с — лекарствами (?), пинцетами(?), щипцами(?) (это все, что я помню об этой комнате) — и как помню первую, ту! И шум ветвей за распахнутыми окнами в ночь... Тут все кончилось в три часа. Но каких! Полочки шкафа, блестящего, туго сплелись с мыслью: «Если долго так — и не выдержать, выпьешь что-нибудь с этой полки!»

И все-таки, как и в первый раз, не кричала. И когда вдруг с шелестом что-то из меня скользнуло, и был голос д-ра Салина, похвалившего, что я — молодец, нет разрывов, вдруг раздался другой, которому я еле поверила: сколько раз ходила по горе в монастырь к монашенкам, вышивавшим приданое моей дочке, отделанное розовыми лентами, и розовое атласное одеяльце — женский голос: "Поздравляем вас с сыном!" И мое: "Не может быть!"

И когда на другой день, узнав от Александры Олимпиевны, что я у Юрасовского, Морек приехал, пришел и услышал, что сын, — он, мною убежденный в Ирине, удивленно воскликнул: "Да не может быть!.. Сын?"

Так родился мой второй сын Алеша и лег во все розовое, девическое. Он был менее красив, чем Андрюша — глаза уже, светлее, не так ровно и правильно очерченный нос, головка — меньше и весь незаметнее, но нечеловеческая доброта отца и кротчайший из характеров передались ему полностью, он почти не плакал, засыпал, не требуя укачиванья. И что было всего лучше — Андрюша полюбил его самым нежным образом, может быть, даже еще нежней, чем «старую няню»!

Примечание №27:

…лечебница Юрасовского… — Родовспомогательная лечебница Ивана Константиновича Юрасовского находилась в Большом Николопесковском
переулке, д. 4, на 1 этаже. Дом принадлежал жене врача, Н. В. Юрасовской.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...После рожденья его я болела сильнее и дольше, чем после первых родов. Поднялась температура, матка не сокращалась, и каждое кормление сопровождалось болями.

Однако прошло, и дней через десять меня выпустили из лечебницы, за мной приехали Маврикий и Надя, и наш приезд в Александров — Алеша во всем «Иринином» — был праздник.

Марина поздравляла меня и хвалила Алешу, а я, увидев над ним две за десять дней позабытые пропорции голов Андрюши и Али, пораженно говорила Марине:

— Какие у них огромные головы!
— Как у карликов, да? — вторила Марина, сразу поняв мое ощущение. — Ложись скорее! Какое будет тебе блаженство лежать на своей широкой постели, и все тебе будут служить!

За окном сверкало лето, шумела лангаккерновская липа, Мор хлопотал над необыкновенным салатом, в русской печке пекли сдобный хлеб…"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"