Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 2
ОЛЕС ЗАКРЖЕВСКИЙ. МОЕ ГОРЕ
начало::02::03::04::05::06::07:08::09::10::11::12::13::14:15::окончание::содержание

Я встаю, восхищенная. Гора с плеч! У меня будет Ирина — ребенок Маврикия, та, о которой я писала: «...и после всех (я не помню дословно) бесед, споров, теорий о жизни, лекций по философии, часов дневника, одиночества и смятений — будет у меня синеглазая дочка, — и какой прозой покажется мне вся ваша жизнь!»

— Я знала, что вы мне поможете! — говорю я, сияя и стесняясь своей радости.

И я протягиваю ему руку, и я уж не знаю, кого я люблю сейчас — его за сходство с Сергеем Сергеевичем, за тот воронежский день и слова в час отходящего поезда, или того, кто спас мне сейчас дочку Морека, — но, когда рука подает мне рецепт, а глаза свинцового цвета смотрят прощально в мои, острым током нелепое знание: «Я могла бы любить этого человека...»

Над заборами городка Александрова Владимирской (папиной родной) губернии — ржаное золото осени, речка Серая подернута рябью, высоки белые монастырские стены, плавным блеском сияют в облачном вихре монастырские купола. Только один раз я вышла за город, но так сиротливо тянулось поле, и так гудели военные поезда, и был такой страх, что вдруг придет Морек и скажет, что он выступает с ротой на фронт, как тогда в Туле Миронов, и я останусь одна ждать вестей о «наступлениях и победах» — о судьбе самого удивительного человека на побегушках у царских прапорщиков и подпоручиков (потому что они — русские, малограмотные, а он — с тремя высшими образованиями, еврей...) О «Триумфальное шествие» Дмитрия Смолина! — как горит оно в сердце с первого дня войны!

Знаю, что тут у меня нет одиночества — все матери и все жены, бабы, воющие у вокзалов необъятной России, так же ненавидят это «триумфальное» шествие, как я...

И если уж надо, чтоб был бой между странами, — почему нельзя, чтобы два богатыря сходились в поле, как прежде, почему должны за одного эрцгерцога, кем-то убитого, два народа заливать кровью поля?

Но когда вечером отворяется дверь и в скучный кирпичный «доходный» дом трактирщика Иванова входит бодрой, легкой походкой — после дня труда Маврикий Александрович, мы с Андрюшей наперебой бросаемся ему навстречу по коридору, и Андрюша кричит: «Мавмиха, Мавмиха!!» — все срывается со своих скучных мест, все перестает быть насильственным, мрачным — одним взмахом тяжелых век над светлыми застенчивыми глазами; губы под темно-рыжей полоской усов дрожат в еще сдерживаемой улыбке, небольшая рука коротко, крепко сжимает мою.

— Асенька, эти пятнадцать копеек я принес вам! Их мне подала жена прапорщика, пославшего меня с поручением к ней.
Смеемся.

— Спасибо. Я сделаю из него брелок (см. Примечание №3) и буду носить на память о русской армии и ее «триумфальном шествии».

Шел второй год Марининой дружбы с Соней Парнок. Они посвящали друг другу стихи, часто виделись. Соня жила где-то в переулках Поварской, в первом этаже. В мои приезды в Москву мы часто бывали в ее уютной, полной ее очарования комнате, как когда-то бывали в ялтинской, тоже широкой, тоже в первом этаже, комнате «Мартыси», Варвары Алексеевны.

Соня знала из Марининых рассказов всю нашу жизнь, детство с его переездами, поглощенность дружбами, горе разлук. Соня была родной человек. Быстрота и тонкость, точностьее понимания была таким подарком, который нельзя позабыть. Но и мы (я — от Марины, Соня от нее свою жизнь не скрывала) заглянули в бездну ее жизни, с юности отмеченную трагизмом одиночества, встреч и расставаний.

Соне было более тридцати лет. В ее судьбе, тронутой крылом авантюризма, вернее отваги, в которую она бросилась вслед за полюбленным человеком в шестнадцать лет, была безудержность и безутешность, и она глядела на наши юные головы с чем-то даже более материнским, чем сестринским, и была горечь в ее нежности и любовании сквозь пыл сердца — некое настороже давно уже владевшей ею разочарованности. Словно ей никому не верилось. Словно уже прощалась. Уже подходила к горю укора, уж готовилась глядеть вслед — и было это «вслед» — отворачивание еще раз оскорбленной души, в гордости своей не сдающейся никакому удару, но вечно ждущей его. И в стихах ее была чеканка мастера, хватка мужской руки.

Примечание №3:

Спасибо. Я сделаю из него брелок... — Сказано из «него», поскольку имеется в виду «пятиалтынный», т.е. монета достоинством в 15 копеек.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

Переписка с Закржевским
начало

«Олес!» Спала завеса с глаз, завеса, его от меня эти годы скрывшая, сделавшая его «Александром Карловичем», писателем, оценившим мою книгу…

Олес Закржевский. Я бы хотела знать, больнее ли поражает человека физическое ранение, чем душевно была поражена тогда я. Раненная, я металась от журнала – к Маврикию, Марине… Городок, городок над Окой, Таруса! Олес Закржевский. Мои четырнадцать лет!

Что отвело мою память от этого имени. Все эти годы? Ведь оно живет в сердце: лето 1909 года (осенью мне минет пятнадцать). То с Толей Виноградовым, то с подругами мы вечерами на Тарусском бульварчике над Окой, музыканты дуют изо всех сил в старенькие трубы, фаготы, кларнеты; звуки далеко разносятся по реке: «Варяг», «Трансвааль, Трансвааль, страна моя», «Дунайские волны», «На сопках Маньчжурии» и – всегда конечный марш «Тоска по родине», когда уже темнеют река и небо над ней. Сейчас музыканты уйдут, надо и нам уходить!

продолжение

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"