Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 2
ОЛЕС ЗАКРЖЕВСКИЙ. МОЕ ГОРЕ
начало::02::03::04::05::06::07:08::09::10::11::12::13::14:15::окончание::содержание

Итак, я жила с Александрой Олимпиевной в пустой квартире Марины (значит, в 1916 году Сережа Эфрон был уже на войне), а Марина вместо меня жила в Александрове с Алей и Андрюшей. Вот стихи ее тех дней, написанные там в нашем домике (см. Примечание №22):

Эти стихи помечены 3 июля 1916 года. Был живой день, Марина шла, дышала, сидела с тетрадью у окна моей комнаты. Через восемь дней после рождения моего второго ребенка. Теперь это мертвая, как ее тело, дата в сборнике стихов (16-й, 61 год). (Сборник «Избранное»).

Для сверки взяла эту голубую книжку издания 1961 г. — и вот вижу свою ошибку: у меня в рассказе о Чурилине сказано, что тогда Марина не знала еще Осипа Мандельштама, не дружила с ним. Аберрация памяти: стихи Мандельштаму (см. Примечание №23): "Никто ничего не отнял — / Мне сладостно, что мы врозь —" помечены февралем 1916 г. Встреча же с Тихоном моими собственными словами «и мы не знали, что есть Тихон Чурилин до марта 1916 года» — была, следовательно, после, а не до дружбы с Осипом Эмильевичем (то есть месяц спустя). И «Откуда такая нежность?» (ему же) — писаны 18 февраля 1916 года.

С апреля 1916 года начинается цикл стихов Блоку, которого Марина если и видела, то с ним так и не встретилась... Цикл стихов, четыре из коих 1916 года, а последнее «Без зова, без слова» — 22 ноября 1921 года. Верность души!

Восьмым июля 1916 года помечены стихи Москве. Они написаны тоже еще в Александрове, настолько помню, потому что я, поболев, немного задержалась в московской больнице, а приехав, застала у себя в Александрове Марину — после 5 июля (см. Примечание №24) во всяком случае. Но это — предположение. Наверняка же — в Александрове в дни ее у меня, когда приезжал туда Осип Эмильевич — написано «Белое небо и низкие, низкие тучи».

9 дней спустя были Мариной написаны стихи, которые мы без конца говорили в унисон нашими двумя сливавшимися в один голосами — целый год почти, до дня разлуки, оторвавшей нас друг от друга на несколько лет.

Вероятно, в Москве — был июнь — бульвары и скверы шумели деревьями, было жарко, кое-где пахло масляной краской, на лесах где-то пели «Дубинушку», и все больше и громче шел толк о царице, посылающей в Германию — сахар (?), белую муку (?) — врагам!.. Уже дрогнуло увлечение патриотизмом, померкли победы, уже прогремели сперва шепотом, имена Мясоедова (см. Примечание №25) и Самсонова (см. Примечание №26), генерала, чьи солдаты погибли в Пинских болотах... И ползло по России слово «измена» — и, конечно, как гарь все это осаждалось в душе каким-то помпейским пеплом — но картина дней растаяла в памяти, они прошли как дым. А «виктория» — не королева английская, одно из первых детских воспоминаний, а та, ягода, крупнее клубники, на продолговатом блюде, горой, все стоит на столе бывшей Борисовой комнаты в квартире Марины, уехавшей в Александров.

И у меня вдруг начинает болеть спина.

Примечание №22:

«Белое небо и низкие, низкие тучи...» — стихотворение МЦ.

Примечание №23:

«Никто ничего не отнял…» — из одноименного стихотворения МЦ.

Примечание №24:

В этот день было десять лет со смерти мамы.

Примечание №25:

Мясоедов Сергей Николаевич (1865—1915) — жандармский полковник. С 1901 г. — начальник Вержболовского отделения СанктПетербургской Варшавской ЖПУ железной дороги. В 1909 г. назначен в распоряжение военного министра. Начальник агентурной разведки в штабе 10-й армии генерала Сиверса; в феврале 1915 г. арестован в Ковно и обвинен в государственной измене. Повешен как шпион.

Примечание №26:

Самсонов Александр Васильевич (1859—1914) — генерал от кавалерии, командующий 2-й армией Северо-Западного фронта, был окружен, вместе с двумя корпусами своей армии в болотах Восточной Пруссии осенью 1914 г., покончил с собой.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Удивительно, моя жизнь шла, мои дни тянулись один за другим, в ожидании родов — вечера, дни, утра, каждый час чемто наполненный — и я, много лет спустя, не помню о них ничего: помню, что у нас с Александрой Олимпиевной стояли на столе большие блюда клубники, ее вкус во рту, ее изобилие и, смутно, мой вопрос: «Почему говорят, что «виктория» — не клубника? Ведь такая же ягода, только много крупней...»…"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"