Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 3
ВИНОГРАДОВ. НИЛЕНДЕР И СОЛОВЬЕВ. МОЯ РАБОТА
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::окончание::содержание

Бердяев — блестящий оратор, умнейший и деликатнейший человек, держался благожелательно, но, может быть, по застенчивости, по той же деликатности — отдаленнее, чем простой в обхождении Гершензон. У Бердяева было парадней; у Гершензона — бедней, проще. У Бердяева была красавица жена (см. Примечание №33): невысокая, полная шатенка; длинные серые глаза, коса надо лбом — короной. Говорили, что она — католичка, и ревностная.

Гершензон — маленький, бородатый, черно-седой — меня встретил приятельски, оживленно и добро, охотно взялся помочь, был словоохотлив и деятелен. Но одно меня поразило (поздней я узнала, что так делается во многих семьях): за столом ему подавалось отдельно — лучше, чем всей семье; добавочная каша в отдельном котелке, помнится. Мне стало стыдно и грустно. Но он был кормилец жены, сына и дочери (см. Примечание №34), и, может быть, я не права была в моем чувстве. Как большинство культурных людей в 1921 году, он жил совсем другой, чем мы, жизнью — лекций, диспутов и докладов, библиотек, процветающих, несмотря на нелегкий быт.

«...В Гамбурге Людвиг сел на корабль». Куклы, сбежав с базара, незаметно, в сумерках, в суете матросов и пассажиров проскользнули на тот же корабль и плывут вместе с ним... И гремит китайская революция, раненая в живот императрица прячется за кучей канатов, в то время как ее бессильный супруг молит проходящих о помощи — тщетно! — в толпе народного гнева и праздных гуляющих пассажиров никто не видит его и не слышит — так он кукольно мал со своим горем, ненужным и смешным великанам, его окружавшим, — разве куклы имеют право на боль?

А Фламинго! Сколько мудрости он изрек во время начавшейся бури, смешавшей в отчаянии людей с куклами под свист вздымающегося тайфуна, который Китай шлет вслед кораблю... И под весь этот рев и грохот плачет маленькая служанка императрицы, родившаяся из тряпок — японкой, твердо знающая, что ей остается одно: харакири...

...И ее тряпичные руки всей силой в них вставленной проволоки, воли и долга пытаются отцепить у принца его саблю — удастся ли ей? ...Разве отдаст гриммовский принц из «Спящей красавицы» свою шпагу для чуждого иноземного зверства? ...Но и буря проходит, как все, и вот мы на площади в Венеции, она зовется — площадь Святого Марка, где меж голубей, с них ростом, кормятся крошками хлеба высадившиеся на берег куклы.

Я шла на службу к Толе Виноградову узнать о приработке… Может быть, писать библиотечные карточки? Ветер трепыхал летуче-мышьими крылами, а от них множились тени: я (заведя сына к Марининым друзьям Гольдманам) входила в бывшую Румянцевскую библиотеку. Та несомненность, которая есть торжество, глухо и немо очнулась во мне менее всего жданным сердцебиением: «Это все уже было когда-то, ты входила по этим ступеням…» – «Да! – отвечал скачущий ритм сердца, – к папе, лет четырнадцати, пятнадцати». Справа узкое окно высоко в стене, внизу – явные признаки «гардероба», все – молниеносно, как боль в зубе или в виске. На языке психологии это, видимо, называется «Я узнала окно».

Я уже вверх по лестнице, широкой, знакомой, как солнечным лучом покрытой мимолетящей памятью о папе, о когда-то…

– Анатолий Корнелиевич здесь?

Нет ответа, ибо капельдинеры – в шеренгу: и мимо них начальственно пролетает Анатолий Корнелиевич. Директора ждет очередь, томимая ее медленным таянием… Наконец мой черед: жест руки с длинными ногтями приглашает войти. Толя! Узнал меня? Скрылся в своем кабинете. Сейчас позовет? Готовлюсь. Но – нет. Нажимаю ручку двери, вхожу. Свет, окно, книги, стол. Вполоборота ко мне статуя директорского достоинства. Взгляд мимо меня: "Сожалею, что бессилен помочь вам в работе: штат полон по-прежнему. Ничего не сумею".

Молчание. Стою и молчу. Чуть дрогнувшим голосом – он: "И мне кажется, работа библиотекаря вам вредна: у вас же сильная близорукость…". Усмехаюсь еле заметно: выдал себя, голубчик! вспомнил! узнал!..

– Ну, знаете ли… когда дело идет о заработке… (иронией дрогнула Маринина, моя бровь).

Кивнув, выхожу из директорского кабинета. Процессия людей и бумаг продолжается. Схожу с означенной лестницы -так сходил по такой же разгневанный юноша – Александр Мейн, мой дед, бросив швейцару золотой, подарок… сестры! Добро гляжу я на гардеробщиков. Есть среди них старики, помнящие моего отца. И снова летняя ночь, не замечаю, что не ко двору льет в окно старинное июльское благоухание.

Примечание №33:

У Бердяева была красавица-жена… — Имеется в виду Лидия Юдифовна Трушева (1874—1945).

Примечание №34:

…кормилец жены, сына и дочери… — Речь идет о Марии Борисовне Гершензон (урожд. Гольденвейзер; 1873—1940), сестре известного музыканта А. Б. Гольденвейзера; сын — Сергей Михайлович Гершензон (1906—1998), выдающийся генетик, академик АН Украины (1976); дочь — Наталья Михайловна Гершензон-Чегодаева (1907—
1977). Написала биографию отца «Первые шаги жизненного пути: Воспоминания дочери Михаила Гершензона» (М.: Захаров, 2000).

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"