Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 3
ВИНОГРАДОВ. НИЛЕНДЕР И СОЛОВЬЕВ. МОЯ РАБОТА
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::окончание::содержание

Я брела и брела — теперь и тени полета не было — и, наконец, остановилась. Ужели я так устала, что коротенький путь домой от Смоленского рынка мне уже так тяжел? Стою, смотрю. Как во сне, другие дома, другая ширина переулка. Да я не туда пошла с рынка! Заблудилась. Где я? Какая-то совсем другая площадь... Совсем незнакомое место. Господи! Только этого еще не хватало, чтобы отсюда идти искать дом! Сил уже совсем не было. Слезы шли к глазам. Кто-то шел. Отводя взгляд, я спросила название площади. В стороне был пышный бульвар.

— Зубовская, — обронил уходивший.

Тогда я села на тротуарную тумбу: ноги не держали меня. Китайцы и принцы, торчащие из корзиночки, делали миг еще нелепей. Тогда — каким-то остатком здравого смысла — пришла мысль: отсюда недалеко до Нилендера, кажется... Они с Соловьевым, верно, встали и завтракают. Возможно, и для Андрюши мне дадут что-нибудь. И я пошла вперед.

Должно быть, бывает на свете какая-то цепь неудач, несчастные дни. Они были дома, но, только перешагнув порог, я поняла, что не надо было идти к ним. Ни единым движеньем, ни словом это не было мне показано. Усадили, поили чаем, мазали повидлом ломти хлеба, и был на блюдце наколот, мелко, голубоватый сахар (а не как на рынке все утро кричали: «Есть безвредный, настоящий, есть германский сахарин»...) Но в воздухе стояла не моя, а их усталость. И были провалы молчания. Чай был как слезы. И только одно утешало: «Больше я не приду сюда...»

Кто-то настойчиво стучал в мою дверь. Я открыла — и отступила на шаг, так нежданно было появление этого человека. Он был все тот же — смуглый, среднего роста, в широкополой черной шляпе, и пристальный взгляд так же улыбался, как шесть лет назад на Верхнепрудовой (куда вскоре вошел и вытеснил собой эту ошибку моей жизни — Маврикий Александрович). На меня глядел, крепко сжав мою руку, не выпуская ее, отец Гали — Дмитрий Ильич. (Я его не встречала с поездки в Варшаву, — во время ее я познакомилась в коридоре вагона со Львом Матвеевичем — с чего так странно три дня спустя началось мое знакомство с Маврикием.) Видный и отлично устроенный член коллегии города Москвы.

— А-ася... — должно быть, прочувствованно проговорил он и, улыбаясь еще глубже, острее: — Теперь я постараюсь найти путь дать знать Гале, что Ася — нашлась... Я попросила войти; разговор завязался. Узнав о моей нужде, он задумался. Но когда я чуть насмешливо, верней недоверчиво, попросила его мне помочь тем, чтобы купить — достать, может быть, где-нибудь, по знакомству? — сапожные инструменты — «я научусь шить обувь, увидите, я и сейчас шью летнюю, из парусины, бечевок... у меня ловкие руки, с детства всегда что-нибудь мастерила, мать хотела меня в Строгановское училище... это будет мне такой приработок, ремесло такое нужное сейчас»... — гость мой помялся-помялся, почесал фигурально в затылке, больше уже не глядел так прочувственно и, по-моему, больше не приходил. Мечта стать сапожником осталась мечтой.

Но, может быть, этот визит явился причиной моего, в будущем, переезда к матери Гали — Антонине Петровне — в комнатку, когда-то «для прислуги» — за кухней, в бывшей их квартире (мною описана Галина комната, золотисто-розовая, перед ее отъездом к жениху ее Полю Элюару). Квартира теперь была общая, коммунальная, но родителям Гали удалось отстоять себе: отцу — его кабинет с колоннами, матери — одну из комнат по коридору.

Золотисто-розовости прежней буржуазной жизни потонули в разрухе еще не созданного нового быта голодной Москвы: отопление не действовало, электричество не горело, сам Дмитрий Ильич и Антонина Петровна (давно уже не муж и жена, сохранившие друг к другу только одну иронию) жили, как он мне сказал, только временами в Москве, часть же месяца — за городом, в некоем Марфино, где чем-то ведал ловкий в материальной жизни отец Гали. Мать тоже работала там. Мне и сейчас неясно, как им удалось сохранить за собой ту крошечную комнатушку, давшую нам приют осенью и зимой. Только право их на нее было явное, иначе жильцы, густо населившие большую квартиру, не потерпели бы меня с мальчиком и одной минуты.