Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 3
ВИНОГРАДОВ. НИЛЕНДЕР И СОЛОВЬЕВ. МОЯ РАБОТА
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::окончание::содержание

Я вышла, чуть покачиваясь от усталости, тихо-тихо притворив дверь, замок щелкнул. И пошла по утренней, спешащей, суровой, деловой, голодной Москве. Плющиха, Смоленский. И вот наступил бред: все смотрели на мою корзиночку кукол, и никто не купил ни одной. А так страшно было их предлагать, стыдно... Все такое нужное, суета, торг, а я с куклами. Мой час бесплодного хождения с ними был мукой. Я упорствовала, не сдавалась, надеялась... Тщетно! И тогда я побрела восвояси, без сил.

— Ася, — сказала Марина, — пойдем к Вере Звягинцевой (см. Примечание №24), она зовет завтра. Будут ее друзья. Она — милый человек. Пишет стихи — неплохие. Есть очень хорошие строки. Пойдешь? Ты ведь из-за своего частичного неустройства никуда не ходишь, а в Москве — концертов, вечеров литературных — множество! Сколько кафе, «кабачков» поэтов… Ты Есенина любишь? (см. Примечание №25)
— Мало знаю. А ты?
— Талантлив очень. Так пойдем?

Я не помню, было ли это в пору моей жизни у нее или когда я жила в 7-м Ростовском. Вернее первое. В 7-м Ростовском я бы не оставила Андрюшу одного вечером в пустой квартире. А детей с нами у Звягинцевой не было.

Был поздний летний вечер; на Поварской пахло цветущими липами, и мягкая душистая мгла была весома. Мы шли, прорезая ее собой. Мы шли? Не то слово — сколько я помню себя и Марину, мы никогда не ходили медленно, а как-то всегда летели, обгоняя идущих, — торопясь ли дойти туда, куда шел путь, или опаздывая? а может быть, по переполненности наших дней, инстинктивно стремясь успеть еще и еще куда-то.

Молодость наша мне вспоминается как один долгий, до верху и сверх верху перегруженный людьми, чувствами, спешкой куда-то, встречами и делами — день. Отдых, промедление, замедленность были мне органически непонятны, иначе говоря — враждебны. Жизнь ощущалась нами как ритм лихорадки, и был на каждом дне налет бреда. Все, что мы в мире любили, с нами неслось в ненасытном полете. И разве не с нами в ногу летело время, единственное мерило жизни, поглощавшее ненасытно вчера и сегодня предвкушавшее завтра? Что возражало нам? Могло возразить одно — религия, но, не отвергая ее уже в те годы, мы ею тогда не утолялись. Полет земли влек нас, мы его ощущали.

И горчайшую быстротечность всего, и неповторимость мгновенья, и разлуку — разлуку — разлуку — ежечасную, неотвратную, как единый земной закон.

Итак, мы пролетали ночной полуголодной Москвой, все те же... — и не те же уже, как годы назад тут шли, страшась и надеясь вдруг увидеть Нилендера, когда «Фонарей безутешные точки / Загорались сквозь светлую мглу...» (см. Примечание №26)

Таким огоньком был тот вечер похода к Звягинцевой, тоже зачем-то нас звавшей, созывавшей друзей, — от той же, быть может, тоски... от которой и писала стихи. Я их позже читала — да и нам она их читала в тот вечер, и Марина читала свои. Это было где-то в Замоскворечье, я не помню никого из тех, кто там был, кроме самой Веры — худой, в чемто голубовато-зеленоватом; ее узкое личико, не успевшее потерять весь свой румянец, его еще оставалось немного, золотоволосая голова (тогда молодые женщины волос не красили, цвет был — чистоган). И горячий блеск мечтательных и печальных ее глаз, и горячую ручку в рукопожатии, близкий взгляд в глаза (близорукость?) и радость увидеть, кроме Марины, еще одно ее «издание» — меня.

Москва тех лет! Полусытые люди, рвущиеся слушать стихи, бегающие на концерты, ломящиеся на доклады, диспуты, лекции, — чудесный русский народ!

Говорили стихи, пили чай, что-то ели, заботливо, с трудом приготовленное. И обратный полет — втроем (она пошла провожать нас), может быть, с кем-нибудь, но четвертого я не помню. И был над Москвой рассвет.

Примечание №24:

Звягинцева Вера Клавдиевна (1894—1972) — поэтесса, переводчица. См. письма к ней МЦ (МЦС. Т. 6. С. 148—156).

Примечание №25:

Ты Есенина любишь? — Сергею Александровичу Есенину (1895—1925) посвящено стихотворение МЦ «Брат по песенной беде». Также в стихотворном цикле «Маяковскому» МЦ создает в стихотворении «Советским вельможей…» (6) воображаемый поэтический посмертный диалог между поэтами — застрелившимся Маяковским
и повесившимся Есениным.

Примечание №26:

«Фонарей безутешные точки...» — из стихотворения МЦ «Встреча».

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"