Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 3
ВИНОГРАДОВ. НИЛЕНДЕР И СОЛОВЬЕВ. МОЯ РАБОТА
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::окончание::содержание

Вот отрывки из ответного ему письма Марины:

«Москва, 7 ноября 1921 г. Мой дорогой Макс — оказия в Крым! — сразу всполошилась, бросила все дела, пишу. Во 1-х — дань благодарности и низкий поклон за Сережу. 18 января 1922 г. будет 4 года, как я его не видела… Получив твои письма, подняли с Асей бурю. Ася читала и показывала их всем. А когда дело дошло до Луначарского, пригласили меня в Кремль. Шла с сердцебиением. Положение было странное, ведь случай был странен: накануне дочиста потеряла голос, ни звука, только “и” вроде верхнего “си” (si) у Патти!.. Но не пойти — обидеть, потерять право возмущаться равнодушием,
упустить Крым!

…Большая пустая белая дворянская зала, несколько стульев, рояль, велосипед. Наконец, через секретаря: видеться вовсе не нужно, пусть товарищ напишет. Бумаги нет, чернил тоже. Пишу на чем-то оберточном, собственным карандашом. Доклад, ввиду краткости, слегка напоминающий декрет. Пишу про всех отдельно. Судак и отдельно Коктебель.

Дорвалась наконец до вас с Пра: «больные, они в пустом доме!» — и… — вдруг иронический шепот Волькенштейна (моего провожатого): “Вы хотите, чтобы их уплотнили? Если так, вы на верном пути!” Прекращаю. Доклад кончен, хочу вручить мальчишке в куцафейке и вдруг — улыбаюсь прежде, чем осознала! Удивительное чувство (быть в присутствии личности). Ласковые глаза: “Вы о голодающих Крыма? Все сделаю!” Я вдохновенным шепотом: “Вы очень добрый». — “Пишите, пишите, все сделаю!” Я в упоении: “Вы ангельски добры!” — “Имена, адреса, в чем нуждаются, ничего не забудьте, и будьте спокойны, все будет сделано!”»

Поварская № 10! Тот самый дом! Он стоит на Поварской так просто, так по-прежнему, точно это не 1921 год, а 1909 год, мне пятнадцатый год, Марине семнадцатый, и мы, выскочив из санок, идем к нашей Драконне... (Сегодня я завела к Гольдманам Андрюшу, забегу за ним после занятий в школе грамоты и могу позволить себе зайти, как встарь, к Лидии Александровне, одна! Точно девочка!)

И я вхожу в сон: та же самая лестница, те же высокие входные двери, — та же передняя, только она полутемная. И, уже схваченная за руку Драконной, вхожу в ту же приемную: синюю! Как она поблекла! Но диван все так же торжественно вычурен, окружен такими же креслами, и овальный стол блестит темным блеском, будто не замечая лет... Вместо люстры горит керосиновая лампа, но на ней — абажур! Абажур. Какое-то непонятное слово! Но мы уже в другой комнате; миновав кабинет — блеск стекол и сверкание инструментов — мы в задней, знакомой? Нет, все переставлено, сжато, еще не поняла, что... Глаза в глаза смотрим друг другу и держимся за руки, и смеемся оттуда хлынувшей радостью встречи, из тех лет!

— О! Я к вам с таким известием — подумать только! Сегодня встретила на Тверской Марию Ивановну Сизову, которой Лев Львович посвятил — помните? Буря затихла! Снова колонны В бездне дрожат золотые, Снова к нам взоры твои благосклонны…

— Какая память! Вы все еще стихи помните, Ася... И попрежнему с Мариной их говорите вдвоем? А я — все забыла — не то что стихи, а… — ...брови треугольником вверх, и взрыв застенчивого смеха, — вообще — все... Ну, и что же эта Сизова?

— Эллис — знаете кто? Кардинал! Но это слово мое, точно из пушки выстреленное, получает совсем неожиданный отклик:

— Кардинал, — повторяет Драконна совсем будничным или от вящей задумчивости тоном, — а я всегда так и думала, что он... должен быть — кардинал! Кардинал! — повторяет она совсем созерцательно-умиленно, — этто — замечательно, собственно, что он — кардинал! — И вдруг фыркает на меня с негодующим юмором:

— Я вижу, что вы совсем не так думаете! Вы, Ася, не понимаете этого человека! Кем же он, по-вашему, должен был сделаться, если не кардиналом?? Драконна просит стихов. Я начинаю — читаю, что помню, Маринино.
— Ну, еще одно, Ася, последнее!
— Господи, я опоздаю в мою школу грамоты! Да я, кажется, все сказала, что помню, из новых Марининых и из Эллиса...
— А как же я останусь без стихов? Кто же мне их прочтет?
Они же — все — не могут сказать... стихов! Они говорят совершенно другие вещи...

Отрывок из ответного письма Марины
(о Драконне)

Постарела!.. Как-то спущены плечи, поределые волосы, полуприжаты к вискам, и как тогда в черных было горение седины, так теперь в седине немножечко темной тени.

Вместо смуглого легкого румянца — ровная желтизна. Но глаза — о, как в той сказке Эллиса! — «Но глаза... но глаза были те же...».

Уже катится волна юмора через силу эмоции, уже она тащит меня на старый сине-поседелый турецкий диван, и, смеясь, старая! девическим смехом, подняв брови в ужимке удивленья и критицизма: «Ну, я скажу вам! Вот это — да! Этто марка!»

И мы просто хохочем, растеряв слова, позабыв все (как хохотали — Сережа, Марина, я у Петра Николаевича Лампси, сползая с черного клеенчатого дивана — века назад...)

И уже она меня тащит к столу и что-то говорит и не договаривает. Взглядом через плечо — в ту закрытую комнату, где живут ее сын и невестка. Шура!.. женат! Господи Боже!

Из стенного незнакомого шкапчика вынимаются масленка с кусочком масла, молочник, хлеб и блюдце с повидлом. И — из недр, под начатую и непрекращающуюся беседу — соусник, в нем — компот. И кейфуем!

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"