Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 3
ВИНОГРАДОВ. НИЛЕНДЕР И СОЛОВЬЕВ. МОЯ РАБОТА
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::окончание::содержание

Мы сели за круглый белый мраморный столик под навес чего-то вроде гигантского зонтика. Старуха Дювернуа, видимо, тут нередко бывавшая, с некоторой даже светской развязностью заказала кофе с молоком и сдобным хлебцем? подобием пирожного? Я с тревогой мысленно сосчитывала, хватит ли мне заплатить и, только попробовав из Андрюшиной толстой белой чашки — ложечкой горячее (на сахарине) сладкое зелье, подвинула его Андрюше, когда мадам Дювернуа, быстро выпив, попросила еще.

Ее, видимо, знали подавальщицы и не торопились выполнять просьбу. Я шептала Андрюше, чтобы он скорее пил, порывалась встать и расплачиваться, когда, вынув на ладонь медяки, моя гостья уже требовала еще чашку кофе. И вдруг, сломав голос, она стала жалобно просить еще чашку, протягивая худую с длинными пальцами руку, уверяя, что она голодна.

Но ей не давали кофе, и ее тон мгновенно из униженно-просительного, нищенского стал негодующим, угрожающим. Я поняла, что она ненормальна. Встав, я звала ее, уговаривала, брала ее под руку, обещала пойти домой и принести к ней на дом еды — и мне как-то удалось увести ее из злополучной кофейни «У Грека». Но что нас дальше ждало — было не лучше: проводив ее, мы зашли к ней. Какие-то мрачные мужчины и женщины в неопрятных халатах спорили громко.

Помня одно, что несчастная голодна, что она — вдова профессора, знала маму, что мой долг — принести ей что-то из дому, я, обещая скоро вернуться, опрометью бросилась с Андрюшей к Марине. Но Марина удивила меня:

— Ася, что ты делаешь? Отнять у детей для какой-то сумасшедшей старухи?! Да их тысячи тут! Как хочешь, конечно, снеси что-нибудь, но я бы никогда не понесла!..

Однако я спешно накладывала в судок вчера сваренной каши с подсолнечным маслом, и мы уже летели назад с Андрюшей к ожидавшей нас.

Старуха встретила меня очень странно. Осмотрев и обнюхав кашу, она пропустила нас в большую, неимоверно заставленную мебелью комнату, где на всем был слой пыли, придававшей всему сказочный вид. А затем, улыбнувшись
насмешливо и враждебно, она начала кричать:

— Принести мне кашу на растительном масле! Не на сливочном!  Видно, что вы росли без матери! Я... я...

Но я, уже перепуганная за Андрюшу еще более, чем за себя, в паническом ужасе от вида безумия, с которым не справиться, как-то изловчилась пробраться, толкая его впереди себя, к двери — и вытолкала в коридор... И тогда, вытряхивая кашу (о, съест после меня!..) в первую попавшуюся на столе посуду, я говорила: «Простите — это все, что было. Сливочного у нас нет!..» — и мы летели со ступеней деревянной лесенки под ее крик; мне казалось, что сонм ведьм гонится вслед... Мы еле отдышались на Поварской.

— Вот видишь... — сказала Марина.

Шестиэтажный дом в Брюсовском переулке на Большой Никитской. Подымаемся — Марина, дети и я — лифт не действует, о лифтах забыли, а нам оно безразлично; когда еще были лифты, избегали, ходили пешком (с того ли дня это в нас утвердилось, когда в 1903 году мама в лифте, остановившемся меж этажей в гостинице лозаннской, пробыла так, кажется, полчаса?) — стучим — звонки уж давно легенда, редко где — в правую дверь верхнего этажа. Старушка, худая, в морщинках; острый взгляд, приветливая улыбка, опрятный фартук. За ней, как бы к ней прирастя, к русской пушкинской няне — еврейский мальчик, красавец лет двух. Продолговатое личико, пепельно-золотые волосы, длинные, серые, ласковые, лукавые глаза, прямой нос, полный рот.

— Ну, что (Марина, присев перед ним, мне.) я тебе говорила! Похож? Вот, Марфуша (см. Примечание №8), сын моей сестры Анастасии Ивановны, — Шура очень похож на него, когда он был маленький... Марфа, ревниво прижав к себе своего питомца, несравненного ей, несравнимого, смотрит зорко, не без тревоги, но и без одобрения, на чем-то ей приятного мальчика, такого большого рядом с ее любимцем и правда чем-то похожего. Уважение к Марине автоматически переходит на меня с первого взгляда, ласково зовут входить:

— Поменьше вас будет сестрица, и похудей из себя, — а сходные... — Старушечий взгляд обнимает, рассматривая: — Алечка, это твой братец?.. Пойдемте, давно не были, Лизавета Моисеевна все говорит:

— Забыла нас Марина Ивановна...

Примечание №8:

Марфуша — прислуга Елизаветы Моисеевны Гольдман. О ней, о ее роли в этой семье см. в кн.: Катаева-Лыткина Н. И. Прикосновения. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2002. С. 47—63.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"