Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 3
ВИНОГРАДОВ. НИЛЕНДЕР И СОЛОВЬЕВ. МОЯ РАБОТА
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::окончание::содержание

Первый человек, к которому я пошла, выйдя из трехдневного заточения, была, конечно, Марина.

— Все-таки свинство, если Максимилиановна знала, что мужа ее сестры ищут, не предупредить об этом. Но может быть, и для нее это будет неожиданность. Даже наверное! (В Москве и не такое бывает!) И все-таки лучше, пожалуй, будет тебе с такой квартирой развязаться — она скоро должна приехать, бросить квартиру все-таки неудобно...

— Да я и не думаю об этом, — отвечала я смеясь, — авось не придут больше!

Но Антонина Петровна предлагает комнатку в Трубниковском, и я думаю, что мы переберемся туда! До засады или после была одна ночь Марины у меня? Был конец лета. Она засиделась поздно, и не захотелось идти. У Лили или Веры Эфрон была ли? Или мы, уложив детей, тихо переговаривались над их сном?

Я помню наш долгий разговор и его печаль, и нашу двойную усталость, и то, как одна заря потухла в одном конце Москвы-реки и затем началась другая, с другого конца ее вновь вспыхнувшей зеркалом ленты, и как было это глубоко под окном, откуда тянуло холодом, и как мне было хорошо вдруг снова с Мариной после стольких лет с другими людьми — с ее родной кровью, так похоже бьющейся в жилах, с ее родным голосом, с ее пониманьем всего с полуслова... Что-то от прежнего юного опьянения было в этой беседе, вдвоем над красой летних ночи и утра, отраженных в реке... Она читала стихи, и потом мы засыпали, она — на окне, я — не помню на чем…

И вот снова ночь, летняя, снова я одна, сын спит, и снова я на корабле волшебства и фантазии отчаливаю от пристани жизни. (Еще раз я ходила на рынок, Смоленский, тщась получить денег на хлеб. Хлеб! он же — 1921 год! — представляется пряником…) — но никто — хоть весь народ любовался моим искусством! брали в руки, ахали, качали головами, щупали драгоценные сияющие сказкой платьица, камзолы, головные уборы — никто не открыл кошелька — чтоб эту сверкающую красу себе в дом — ни одной копейки! И я решила больше не шить кукол ночами, раздать Андрюше и Але к их дням рождения и к елке — всех моих волшебных детей — пары китайцев, принцев — принцесс, крестьянина и крестьянку — шварцвальдцев и мальчика с девочкой в старинных нарядах.

С помощью Петра Семеновича Когана (худого некрасивого человека с седеющей головой, пенсне на карих глазах и усами кота), доброго, участливого и переутомленного до последней степени циклами лекций по литературе и количеством хлопот о неустроенных людях, и с помощью Гершензона, знавшего мою первую книгу о философии отрицания (1915 г.), и Вересаева (см. Примечание №28), знавшего меня по Коктебелю, шли хлопоты о принятии меня в члены Союза писателей.

— Стоит, — сказала Марина, — когда-нибудь и пособие дадут, и дров выпишут, а на собрания их ходить можно редко. В этом крике их ты все равно ничего не поймешь — группировки, ссоры, склоки... А пьют... Там у них, в доме Герцена (см. Примечание №29), — ресторан, вся писательская братия там питается и пьет. Может, и есть талантливые, но каждый только себя признает быть достойным членом Союза, а другие сюда, по его мнению, затесались как-то случайно. Как правило, они не читают друг друга, каждый — себя... Это, конечно, о мелкой сошке. Есть среди них писатели и, может быть, люди, но мне — некогда, мне надо писать, кончать пьесы и собирать сборник «Версты» (см. Примечание №30).

Должно быть, в 1921-м (см. Примечание №31) я была принята в Союз писателей с зачислением на биржу труда; в профсоюз было трудней: по какой-то непонятной причине получался круговорот: на биржу труда зачисляли того, кто числился в профсоюзе, а чтобы стать на учет Профсоюза, надо было числиться на бирже труда. Как это обходили, как обошла я? Помню только дни и дни в очереди, усталость ног и толстый том Жорж Занд «Графиня Рудольштадт» (по-французски). Я успела его дочитать, пока стала членом того и другого.

Хитросплетения этого романа с тайными масонскими ложами, героическими таинственными людьми и путаницей событий украсили долгий процесс становления на учет гражданского труда. Только тут я поняла, как приятен был военный уклад моей первой в Москве службы и насколько там больше порядка и простоты. Я теперь работала в Москустпроме, ультраделовом учреждении, куда меня устроил знакомый Маврикия Александровича, Арнольд Эммануилович Зайдман, уже давно, по слухам, порывавшийся мне помочь. Но о нем — впереди, ибо он и его учреждение и моя в нем служебная роль явились темой сказки, сперва названной «Сон», затем переименованной в «Бред» (см. Примечание №32). А сейчас я хочу сказать вкратце о двух домах, где я ту осень и зиму бывала: о Бердяеве и о Гершензоне.

Примечание №28:

…Вересаева, знавшего меня по Коктебелю… — В октябре 1918 г. во время революции Вересаев уехал из Центральной России в Крым, в Коктебель, где хотел пробыть три месяца, а прожил три года.

Примечание №29:

Там у них, в доме Герцена… — Этот ресторан описан в романе М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита».

Примечание №30:

…собирать сборник «Версты». — Этот сборник вышел двумя изданиями с разным составом: в первый вошли стихи, написанные с января 1917 г. по декабрь 1920 г., всего 35 стихотворений (М.: Костры, 1921), во второй «Версты. Вып. I» вошли стихи 1916 г. (М.: ГИЗ, 1922).

Примечание №31:

Должно быть, в 1921-м я была принята в Союз писателей с зачислением на биржу труда. — Точная дата зачисления неизвестна: архив Всероссийского союза писателей не сохранился. Он был уничтожен в 1941 г., когда к Москве подходили немецкие войска.

Примечание №32:

…«Сон», затем переименованной в «Бред». — Сказка АЦ не сохранилась.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"