Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 3
ВИНОГРАДОВ. НИЛЕНДЕР И СОЛОВЬЕВ. МОЯ РАБОТА
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::окончание::содержание

В 7-м Ростовском переулке круто над Москва-рекой стоит высокий дом. Его фасад выходит на реку; вход с заднего фасада. Мы вошли в парадное, казалось, в первый этаж, но, когда подошли к одному из окон, — оказались на такой высоте над берегом и рекой, что вряд ли это был второй этаж, должно быть — третий...

Комната, в которой я с Андрюшей поселилась, принадлежала сестре хозяйки квартиры — Евгении Максимилиановны. Сестра эта была в отъезде, и Евгения Максимилиановна тоже была уже на отлете. Туманно помню ее комнаты, из моих одна была угловая, светлая, увешанная бесконечным количеством ее собственных портретов всех видов и величин. Марина шепнула мне, когда хозяйка вышла из комнаты, что муж ее до сих пор в нее влюблен и все годы, пока еще были фотографические принадлежности, снимал ее. «Он считает ее красавицей». Мельком до их отъезда я увидела и его. Он показался мне красивее, чем она; среднего роста, тонкий, ясноглазый, скромный и сдержанный, мужественный. Мне почему-то подумалось: «Вот такой должен быть Гумилев»... Они уехали, и мы остались вдвоем в этой «надмоскворечной
» квартире — Андрюша и я.

Наша комната была длинная. Я не помню обстановки. Был стол, за ним я ночами писала дневник. Еще в Феодосии я начала писать сказки (см. Примечание №11), и в это лето в этой странной комнате родилась — может быть, лучшая из, далее, множества моих сказок (теперь погибших), сказка «Скрипач» (см. Примечание №12).

Чаще всего я отводила Андрюшу к Гольдманам и шла на работу. Но иногда оставляла дома, беря с него слово и угрожая
наказанием за непослушание — не подходить к реке. Однажды, вернувшись с работы вечером, я застала его на площадке, трепетно ждавшего меня и испуганного:

— Я не мог быть один там, — сказал он мне тихо, прижавшись, радуясь концу одиночества. Острая жалость к нему, протест против нашей неустроенной жизни... но что можно было изменить в ней?

Моя служба давала нам хлеб, селедки, немного крупы, мыла; селедки я частично меняла на Смоленском рынке на молоко. Но сыты мы не были — я, во всяком случае. Нужен был приработок. И я стала шить кукол в надежде, что сумею продать их на рынке. Просиживала глубоко в ночь. Затем за большим окном начинали сереть, желтеть, алеть небеса, по реке шел золотой металлический блеск. Андрюша спал. Изнемогая от усталости, я любовалась волшебными существами — созданием моих рук.

Марина приходила и все приносила и приносила мне и Андрюше что-нибудь из еды, или из одежды, или из хозяйственных вещей. Ведь мы все основное продали перед отъездом из Судака, чтобы оплатить пароходные билеты в Феодосию осенью предыдущего года. Те же необходимые для быта вещи, которые раздобыли в последнюю зиму в Феодосии, оставили, уезжая, у знакомых Вани Морозова, положась на его обещание, что он скоро их привезет, а он не ехал, и у нас было только то, что мы смогли — я и Андрюша — привезти.

Марина несла и несла; приходила, садилась на подоконник над Москва-рекой, смотрела на мою жизнь, что-то рассказывала, утешала, обещала сделать ту или иную попытку для лучшего моего устройства в Москве, что-то узнать, когото попросить или принести еще что-нибудь из мне нужного, уцелевшего среди хлама и разгрома ее житья, удерживала вздох — (о себе ли? обо мне?), повертывалась к реке под окном, — она текла так похоже на нашу Оку в Тарусе, с минуту молчала, и вдруг:

— Хочешь? Последние мои стихи, еще не совсем их окончила... Или внезапно вспоминала, что — «надо идти». Она иногда оставляла Алю у Лили или у кого-нибудь из знакомых (см. Примечание №13). Я ее провожала до Плющихи по коротенькому переулку, мы шли молча, жалея одна другую, тщательно это скрывая, не называя случившуюся разлуку — еще одним новым маленьким горем, и я знала, что Марина чувствует себя виноватой в этом — передо мной. Но я так понимала ее желание жить одной и быть во всем независимой, — другой ведь всегда стесняет своим присутствием и привычками, и совсем на нее не сердилась за предложение перейти на время в эту квартиру — она же и обо мне старалась, чтобы мне иметь тоже свой собственный угол, чего мне не было у нее. И всетаки все эти рассуждения не снимали с меня понимания, что она мучится, что я снова оказалась не «дома», что ее дом мне моим не смог стать, что я в когда-то родной Москве, потеряв всех: Бориса, М. А., Валю, Миронова, — оказалась как на каком-то необитаемом острове — даже без уюта угла, без вещей маминых, мне дорогих, пропавших на складе Ступина, туда мной поставленные из квартиры на Верхнепрудовой перед отъездом в Александров — книги и мебель трех комнат, мамины вещи. И весь обиход четырех комнат в Александрове было нельзя в послевоенную разруху везти по железной дороге, никто на это не давал теперь прав. Даже для поездки туда что-нибудь увезти самой — требовался пропуск; и где и когда было его хлопотать в наших по горло занятых днях? Без вещей, без угла, мое одиночество без Леонида, Сережи, Вани. Марина старалась скрыть свою жалость ко мне, но это была рана, и кровь раны сочилась в каждом ее обращении ко мне.

— Ася, — сказала она мне однажды, — знаешь, Нилендер живет совсем близко, возле Румянцевского музея. Он дружит
с Толей Виноградовым, хорошо устроен, он будет рад увидеть тебя и Андрюшу, встретит гостеприимно... Он живет вместе с Сергеем Михайловичем Соловьевым — с Таней Тургеневой Соловьев (см. Примечание №14) давно разошелся, она от него ушла, — его брали, он заболел психически, его отпустили, он теперь католический священник, Нилендер его приютил. Пойди непременно. Таню я как-то встретила — все такая же, оживленная и как девочка, глаза такие же синие, — а сколько перенесла! Даже страшные вещи. У них три дочери, все красавицы — две таких крови — тургеневская, соловьевская! — и самая из трех красивая, самая любимая (может быть, это теперь так кажется?) — умерла. И отец был виной ее смерти. Ей было лет — шесть? — она перенесла скарлатину и была очень слаба, надо было ее очень беречь. Таня должна была идти по делу — груз семьи ведь на ней был, и она сказала Сергею Михайловичу, чтобы он смотрел за ребенком, и пошла. А он лежал спиной к комнате и читал своих греков. Зачитался, забыл. А девочка сошла на горшок, слабая, и как села, может быть, задремала? и была долго так, а в комнате был сквозняк... Продуло — воспаление легких, смерть. Ему не простила Таня. Не смогла быть с ним. Ушла. Удивительно, как она после этого изменилась так мало внешне. Холодок только острей в ней стал, через смех...

Примечание №12:

…сказка «Скрипач». — В опубликованную авторскую версию романа «Amor» сказка о татарском скрипаче Я. Эфенди (Я. Шеферетдинов) попала лишь в кратком фрагментарном изложении.

Примечание №13:

Не помню, были ли еще в Москве писатель Борис Зайцев и его жена Вера, ее друзья.

Примечание №14:

…с Таней Тургеневой Соловьев давно разошелся, она от него ушла… умерла. И отец был виной ее смерти. — Об этом см. у АЦ «История одной судьбы» (газ. «Одесский вестник». 1993. № 197, 18 ноября С. 8), см. также: Соловьев С. М. Детство: Главы из воспоминаний / Вступит. ст. Н. С. Соловьевой // Новый мир. 1993. № 8. С. 179.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"