Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 3
ВИНОГРАДОВ. НИЛЕНДЕР И СОЛОВЬЕВ. МОЯ РАБОТА
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::16::17::18::окончание::содержание

Но когда мои бедные, не менее меня уставшие сподвижницы, пальцем водя по строке, силятся прочесть и запомнить, что эта вот буква — «Ы», а та — такая похожая — «мягкий знак», я вдруг взвиваюсь в некий талант объяснителя, жар колышет наше собрание, и на крыльях летит урок, вдруг зажегшийся пламенем, — оттого ли, что я хорошо пояснила? оттого ли, что меня ждет Нина Мурзо? И вот я вхожу усталой стопой в мою юность: маленькие комнатки с высокими потолками, рояль, портреты в тяжелых рамах, и с одного из них сошедшая пополневшая, постаревшая, но все та же мать Ниночки — Евгения Александровна! Ее зоркий, добрый, знакомый взгляд, благородно постаревшая, пышная северная красота, знакомый голос:

— Сколько лет сколько зим, Асенька... Сколько пережили мы все... ведь много лет не видались! Володя наш (см. Примечание №22), вы знаете? — умер... мы вас потом из виду потеряли — вы ведь где-то не в Москве жили? Да, да, дошла до нас эта весть, что вы потеряли мужа, второго... Кто-то сказал Нине... Ну а сын? сын! хорош, наверное? Маленьким красавец был, — Ниночка говорила — на отца похож? Приводите! А мы — а у нас... — и живое дыханье вещей, сплотившихся, как их хозяева — люди. И Нинин муж, высокий, худой, темноволосый, с округлым бритым худым лицом, дружески беседует со мной, будто знает меня годы, — так добр, внимателен, дружелюбен этот верный преданный человек, спутник моей Нины...

Наклоняясь над блюдцем московского чая, откусывая хлеб с повидлом, я слушаю пережитое ими за годы и не умею рассказать о своем: так путана моя жизнь рядом с течением их жизней, так полна она непонятной тоски.

Господи, как хорошо мне среди этих моих друзей и как добро и щедро дало провиденье им — вместо ушедшего — другого доброго и внимательного человека, столько лет уже идущего с ними об руку и так искренне беседующего со мной...

И мне снова пришлось прервать сказку, в этот раз надо было дошивать пару кукол — я хотела наутро нести их на рынок, две пары: китаец и китаянка, которых я в «Скрипаче» превратила в императора и императрицу Китая (в 1921 году предсказав там революцию), см. Примечание №23, куклы в сказке бежали от народного гнева, в их понятии названного изменой своему властелину.

Они были уже дошиты несколько дней назад; теперь я шила принца и принцессу европейского образца, из сказок Перро и Гримма: или из самой детской из всех детских сказок «Спящей красавицы»: голубой обрывок сатина стал одеяньем кавалера; путаница белых шелковых ниток, невесть какой старины из Марининых залежей хаоса, — обрела форму крошечного страусового пера на берет, и серым конусом серебряно блеснула шпага — заостренный, на клею, картонный кусочек; и в сборочку собранный, пеной придворного платья, кусочек атласа обтянул тонкий торс его дамы в ватном напудренном парике.

Но еще надо было, разрисовав, вышить лица. А на усталую голову нельзя было отваживаться рождать глаза: в них была тайна взгляда, оживавшего вдруг — только при настороженной трепетной лихорадке работы. Были еще кусочек хлеба и блюдечко пшенной каши. Изобразив их торжественным подкрепленьем, я взялась за кукольные лица, и когда, одолев их, ими заворожилась, было уже утро. Москва просыпалась, над крышами шли дымки, подымаясь в розовые облака, и Москва-река плыла окской зарею...

Но я так устала, что ничего, кажется, не могла больше, кроме как глядеть в глаза куклам: это наше гляденье друг в друга было настоящее волшебство, оно гнало усталость. И было еще всегда искушение — не нести продавать, когда так удались куклы, — детям отдать их! Але — принца с принцессой из Гримма, Андрюше — китайцев. Сердце на миг замирало. Но суровая трезвость прекращала блажь: да, будет счастье! Но надо купить сала Андрюше, а его купишь только на рынке. На каше без масла и ржавых селедках ребенка растить нельзя. И трезвость взяла верх: постояв над ним, — он так чудно спал, разбросав руки, закрыв глаза, — как хорош! как покойно, глубоко дышит полный полуоткрытый рот, легкое золото — длинней, чем носят мальчики — волос рассыпано на подушке, и такая заря в комнате... Только бы лечь сейчас, завесив мешком низ окна. Но именно потому, что так хочется — этого нельзя себе позволять. Иначе о чем же Марине сказал Ланн обо мне: «Тогда в Крыму это было движение по кругу, теперь это уже — навеки, путь...» Такое о себе надо заслуживать.

Примечание №22:

Володя наш, вы знаете? — умер... — Речь идет о брате Евгения — Владимире Федоровиче Мурзо.

Примечание №23:

…в 1921 году предсказав там революцию… — Имеется в виду революция в Центральном Китае (12 апреля — 15 июля 1927 г.).

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"