Максимилиан Волошин — Биография
Быстро и неудержимо старею

В нескончаемой череде своих красочных вариаций на тему киммерийского пейзажа Волошин исключительно точно запечатлел свою землю в смене времен года, освещения, настроений. Э. Ф. Голлербах писал: «Его акварели, занесенные волею судеб на холодный, тусклый север, заставляют всех, однажды плененных Коктебелем, вспомнить далекий этот край и оглянуться мысленно назад...» В то же время критик отмечал: «Волошин никогда не копирует «виды», а творит их на основе тех форм и красок, какие присущи Коктебелю. Его акварели не столько «повторение» природы, сколько образцы, которым природе следовало бы подражать. Это словно довременное участие в творении мира».
Максимилиан Александрович свой подход к живописному раскрытию коктебельского пейзажа выразил в одном из стихотворений цикла «Киммерийская весна» ("Факел косматый в шафранном тумане...").

Заветной мечтой поэта в течение нескольких лет было издание «Киммерийского сборника». Еще в 1922—1923 годах он хотел включить в него свои киммерийские стихи (воспроизведенные факсимильно), статью «Киммерийское искусство» и литографии К. Ф. Богаевского. Позднее, в 1924 году, Волошин, помимо своих стихотворений и работ Богаевского, видит в сборнике поэму Анны Ахматовой «У самого моря», некоторые из легенд Крыма, записанные Н. А. Марксом, стихи крымских поэтесс Натальи Вержховецкой и Юлии Каракаш. В 1926 году издание сборника кажется реальным — в качестве каталога персональной выставки Волошина. В письме к А. Г. Габричевскому 26 декабря 1926 года поэт высказывает свое отношение к этому изданию: «Для меня тема «Киммерия» и тема «Богаевский» — темы, сопровождающие меня уже в течение 25 лет. Тут невозможно написать новое — это работа конденсации. [...] И Богаевский, и я — мы органически связаны с этой землей. [...] Мне бы очень мечтался сборник почвенных стихов о Киммерии, и я бы взялся составить прекрасный полевой букет из стихов некоторых местных поэтов. [...] Соединить выставку эскизов Богаевского с моими киммерийскими стихами и с моим прозаическим комментарием — т. е. с конденсацией того, что я о нем когда-нибудь писал, мне это слишком ценно».

Увы, этой мечте не суждено было осуществиться. И выставки волошинских акварелей в Москве и Ленинграде были, по сути, последним прижизненным даром Максимилиана Волошина взрастившей его земле. Советская действительность постепенно выталкивала из себя продолжавшего жить по своим нравственным законам поэта. Местный сельсовет третировал его как дачевладельца и «буржуя», время от времени требуя его выселения из Коктебеля. Фининспекция не могла поверить, что Волошин не сдает «комнаты» за плату,— и требовала уплаты налога за «содержание гостиницы». В дом вламывались комсомольские активисты, призывая жертвовать на Воздухофлот и Осоавиахим и клеймя затем Волошина за отказ в феодосийской газете. Снова и снова приходилось обращаться в Москву, просить заступничества у Луначарского, Горького, Енукидзе; собирать подписи гостей под «свидетельством» о бесплатности своего дома.

Доконала поэта травля, организованная в 1928 году: местные чабаны предъявили ему счет за овец, разорванных якобы его двумя собаками,— и «рабоче-крестьянский» суд поддержал это бредовое обвинение, несмотря на явную его лживость. Злорадство местных жителей (которым М. С. Волошина оказывала медицинскую помощь), унизительное обращение судейских, вынужденная необходимость расстаться с животными (одного пса пришлось отравить) потрясли Максимилиана Александровича. В декабре 1929 года он перенес инсульт — и его творчество практически прекратилось.
Коллективизация (с концентрационным лагерем для высылаемых «кулаков» близ Коктебеля) и голод 1931 года, думается, лишили Волошина последних иллюзий насчет скорого перерождения «народной» власти. Все чаще поэтом овладевает «настроение острой безвыходности» (запись в дневнике 1 июля 1931 года); вечный жизнелюб подумывает о самоубийстве (запись 7 июля). Попытка передать Дом поэта Союзу писателей (и таким способом сохранить библиотеку, собранный за многие годы архив, обеспечить какой-то статус жене) наталкиваются на равнодушие литературных чиновников. В. В. Вишневский, Б. А. Лавренев, Л. М. Леонов, П. А. Павленко отделываются пустыми обещаниями — а затем, не уведомив Волошина, правление Союза писателей сдает дом в аренду Партиздату! («История с Домом сильно подкосила М. А.»,— свидетельствовала М. С. Волошина.).

И вот — записи Волошина 1932 года: «Быстро и неудержимо старею, и физически, и духовно» (23 января); «дни глубокого упадка духа» (24 марта); «хочется событий, приезда друзей, перемены жизни» (6 мая). (А в Крыму — голод и безлюдье!) По инерции он еще хлопочет о поездке в Ессентуки (рекомендуют врачи) — но воли к жизни уже явно не было. В июле давняя и обострившаяся под конец астма осложнилась воспалением легких — и 11 августа 1932 года Максимилиана Александровича не стало. Похоронили его на горе Кучук-Енишар, откуда открывается неповторимая панорама «Страны синих скал». А на противоположной стороне залива, в силуэте обрывистого склона Карадага, четко рисуется созданный самой природой профиль Волошина: крутая волна волос, покатый лоб, чуть вздернутый нос, мощная борода, уходящая в прибрежные склоны... «Так, профилем в море, по один бок, и могилой по другой,— Макс обнял свой Коктебель»,— писала об этом поразительном явлении Анастасия Цветаева.

И память о поэте живет не только в стенах его дома, сохранившегося таким, каким он был при жизни его (ныне — Дом-музей); не только на горе, где нашел он свой последний приют, но и в каждой складке земли, по которой так много ходил; в мерном пении волн, которое вошло во многие его строфы; в очертаниях клубящихся над Сюрю-Кая облаков, словно сошедших с его акварелей. Кажется порой, что вся эта скорбная и торжественная страна создана силой мысли и воображения поэта, подарившего ее затем всем, вслед ему грядущим.

"Факел косматый…"
из цикла «Киммерийская весна»

Выйди на кровлю. Склонись на четыре
Стороны света, простёрши ладонь…
Солнце… Вода… Облака… Огонь… —
Всё, что есть прекрасного в мире…

Факел косматый в шафранном тумане…
Влажной парчою расплёсканный луч…
К небу из пены простёртые длани…
Облачных грамот закатный сургуч…

Гаснут во времени, тонут в пространстве
Мысли, событья, мечты, корабли…
Я ж уношу в своё странствие странствий
Лучшее из наваждений земли…

М. Волошин, 11 октября, 1924

Многоуважаемый Иван Васильевич!

Ваша телеграмма повергла меня в глубокое уныние и составлена из слов, мне непонятных. Я совершенно не знаю, что такое «партиз[д]ат», которому отдаете дом на 10 (лет, мест?), но очень понимаю слово «аренда», и против него все во мне протестует. Я никогда не отдавал моего дома внаймы, и когда я приносил его в дар, я, правда, не ставил этого условия, но полагал, что мои коллеги по перу будут считаться с моими принципами. А мои принципы — ничего не продавать и из дома личных выгод не извлекать.

Я того и придерживался, и мой дом существовал в течение 30 лет и был всегда переполнен. А расходы по дому производились из моих личных средств, которых у меня, в сущности, никогда не было. Организация ВССП, какие бы кризисы она не переживала, все-таки имеет больше прав и возможностей, чем я. Дом Союзу подарен, и я своих слов назад не беру, но прошу ВССП считаться с моими склонностями, т. к. у меня были возможности пристроить дом разными способами, весьма для меня «выгодными».

Летчики, которые бывают у меня каждую осень моими личными гостями, предлагали мне и арендную плату, комнату в Москве и много других современных благ, но я предпочел «подарить» дом ВССП, чтобы он продолжал служить тому, чему служил всю жизнь, т. е. литературе. Уже одно слово «аренда» мне претит, а «партиз[д]ат» я просто не понимаю ни смысла, ни содержания этого слова.

Письмо М. Волошина Евдокимову
(31 марта 1932 г.)

© 2011-2026 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.