Максимилиан Волошин — Биография
Величественный образ Киммерии

Переходя к теме «Крым в искусстве», Волошин почти сразу останавливается на Киммерии, где выделяет собственную школу пейзажа. К этой школе поэт относит И. К. Айвазовского (армянин), А. И. Куинджи (грек), Л. Ф. Лагорио (итальянец), А. И. Фесслера (немец), А. К. Шервашидзе (абхазец), М. П. Латри армяно-англо-греческая кровь), К. Ф. Богаевского (польско-русская кровь). Надиональности художников Волошин подчеркивает потому, что видит в них отражение «сплава рас, насытивших своими культурами землю Киммерии» (К слову, в той же школе он относил и себя, будучи также смешанных — немецкой и украинской — кровей.) «Глубже всего Киммерия отражена и преображена в картинах К. Ф. Богаевского, ставшего воссоздателем исторического пейзажа в России,— заключает Волошин.— Искусство Богаевского — это ключ к пониманию пейзажа Киммерии и к сокровенной душе Крыма...».

Сетуя, что лучшие работы киммерийских художников сосредоточены в галереях Москвы и Ленинграда, а наиболее ценные археологические древности находятся в Эрмитаже, поэт причисляет к памятникам Крыма «развалины и пейзаж». «Ни в одной стране Европы не встретить такого количества пейзажей, разнообразных по духу и по стилю и так тесно сосредоточенных на малом пространстве земли, как в Крыму»,— утверждает он.

«Курганы и сопки унылых берегов Босфора Киммерийского; соленые озера, выветренные коридоры и каменные корабли горы Опук; усыпанные точно спелой пшеницей, оранжевые отмели широких дуг Феодосийского залива; Феодосия с черным кремлем генуэзских укреплений; Коктебель с венецианским городищем и готическим нагромождением Карадага; Меганом с благородно сухими, чисто греческими очертаниями; Судак с его романтической крепостью; Новый Свет со своими разлитыми можжевельниками — извилистый и глубокий, как внутренность раковины,— вот одно только побережье Киммерии. А дальше линия берега, развиваясь и меняясь с каждым новым мысом и заливом, то со сторожевыми башнями, выдвинутыми в самое море, то с селениями, отступившими в глубину страны, то розово-серая и пустынная, то обремененная каскадами зелени,— идет вдоль берегов Готии до низких обрывистых террас, на которых громоздятся развалины Херсонеса.

Литания пейзажей Крыма нескончаема. Вдоль берега они нанизываются как строфы лирической поэмы, по северным склонам они спускаются по руслам горных речек, бегущих у подножия пещерных городов и фантастических известняков Бахчисарая. Предгорья и степная часть Крыма не менее насыщенны, чем горная область...» И, вздохнув, что не может «изназвать всего Крыма», поэт еще раз противопоставляет Южный берег («плохонькие политипажи русской работы») возлюбленной Киммерии («великолепная книга с рисунками гениального мастера»).

Касаясь же «запустения», которое переживает Крым, отрезанный «от свободных морских путей, от животворящего дыхания Средиземного моря», Волошин видит выход из этого положения в проведении «по старым караванным путям» трансконтинентальной железной дороги. «Тогда Крым снова окажется на середине большого европейского пути в Азию, что совершенно преобразит его торговое и политическое значение».

И совершенно естественным выглядел жест московского Общества по изучению Крыма, присвоившего Максимилиану Александровичу звание почетного члена Общества.

Те годы, в которые так бурно развернулась краеведческая деятельность Волошина, были временем новых свершений в его живописи. В статье «О самом себе» поэт откровенно писал: «Я уже давно рисую с натуры только мысленно. А пишу акварелью регулярно, каждое утро по 2—3 акварели, так что они являются как бы моим художественным дневником, в котором повторяются и переплетаются все темы моих уединенных прогулок. В этом смысле акварели заменили и вытеснили совершенно то, что раньше было моей лирикой и моими пешеходными странствованиями по Средиземноморью».

Волошинские киммерийские пейзажи появлялись на выставках «Треугольник» (1912 г.), «Мир искусства» (1916и 1917 гг.), «Жар-цвет» (с 1925 г.), Общества им. К. К. Костанди (с 1925 г.) и многих других. А в 1927 году Государственная академия художественных наук организует персональную выставку Волошина, которая проходит сначала в Москве, а затем — в Ленинграде. На ней было представлено 172 лучших его произведения. Искусствовед А. А. Сидоров определил эту серию волошинских акварелей как «явление, претендующее на место в истории русского искусства», а Э. Ф. Голлербах увидел в выставке «отражение глубокого, мудро-созерцательного проникновения в самую сущность киммерийского пейзажа». В других откликах отмечались композиционная законченность работ Волошина, виртуозность его акварельной техники. Но главным впечатлением выставки был все же величественный образ Киммерии.

"Переживши московско-петербургскую трепку с февраля,— я в мае, безо всякого интервала, оказался в коктебельском людовороте — и к середине лета почувствовал себя смертельно усталым... Мой дом ломился от гостей. В течение июля — августа их число было свыше ста одновременно, а всего за лето прошло 300... Единственное, чем я успевал заниматься летом — это живописью. Чувствую, что ты невольно улыбнешься и подумаешь о «злоупотреблении» гостями. Но тут нельзя положить предела и грани: «могший вместить да вместит». Коктебель возрождает к жизни и к работе. Когда видишь результаты проведенного здесь лета, то не можешь уже считаться с собственными удобствами".

Из письма М. Волошина к Я. Глотову от 3 октября 1924 г.

Мое лето было очень удачное — не в смысле работы — заниматься успевал только живописью — а в смысле осуществления моего Дома отдыха. У меня перебывало за лето около 120 человек...

Правда, подбор был случайный — не только писатели. А художников почти не было. Из писателей были Замятин, Чуковский, Шкапская, Шенгели...

Но в смысле общего духа было очень хорошо и удалось создать семейную близость и единодушие. Чувствовалось, что каждый уезжал, набравшись тишины и отдохнув.

Из письма М. Волошина к В. Вересаеву от 12 октября 1923 г.

Кара-Даг

1

Преградой волнам и ветрам
Стена размытого вулкана,
Как воздымающийся храм,
Встает из сизого тумана.
По зыбям меркнущих равнин,
Томимым неуемной дрожью,
Направь ладью к ее подножью
Пустынным вечером — один.
И над живыми зеркалами
Возникнет темная гора,
Как разметавшееся пламя
Окаменелого костра.
Из недр изверженным порывом,
Трагическим и горделивым,
Взметнулись вихри древних сил:
Так в буре складок, в свисте крыл,
В водоворотах снов и бреда,
Прорвавшись сквозь упор веков,
Клубится мрамор всех ветров —
Самофракийская Победа!

14 июня 1918

2

Над черно-золотым стеклом
Струистым бередя веслом
Узоры зыбкого молчанья,
Беззвучно оплыви кругом
Сторожевые изваянья,
Войди под стрельчатый намет,
И пусть душа твоя поймет
Безвыходность слепых усилий
Титанов, скованных в гробу,
И бред распятых шестикрылий
Окаменелых Керубу.
Спустись в базальтовые гроты,
Вглядись в провалы и пустоты,
Похожие на вход в Аид...
Прислушайся, как шелестит
В них голос моря — безысходней,
Чем плач теней. И над кормой
Склонись, тревожный и немой,
Перед богами преисподней...
...Потом плыви скорее прочь.
Ты завтра вспомнишь только ночь,
Столпы базальтовых гигантов,
Однообразный голос вод
И радугами, бриллиантов
Переливающийся свод.

17 июня 1918

© 2011-2026 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.