Максимилиан Волошин — Биография
Творческое влияние К. Ф. Богаевского

В 1910 году выходит первый сборник стихов Максимилиана Волошина — итог его пятнадцатилетней работы над словом. Заметную часть сборника занимали киммерийские стихи — и связь поэта с Киммерией была еще подчеркнута рисунками К. Ф. Богаевского, оформившего книжку. Цикл «Киммерийская весна» в сборник не вошел: Волошин еще несколько лет будет пополнять его новыми стихами. И все больше, на смену импрессионистскому, порой расплывающемуся в полутонах изображению природы, утверждается в этих стихах вдохновенный и безошибочный реализм («Над синевой зубчатых чащ...», 1913).

Следует отметить определенное влияние К. Ф. Богаевского на волошинское восприятие Киммерии. Знакомство с художником состоялось, при посредничестве А. М. Петровой, по-видимому, в 1903 году. (1 февраля 1904 года Волошин в письме из Парижа впервые справлялся о нем у Петровой.) Сближение произошло летом 1906 года; тогда же Волошин по-настоящему оценил произведения Богаевского и принял решение их пропагандировать. 1 января 1907 года он писал Петровой как на выставке «Союза русских художников» заговорил с неким Суковым «о том восторге», в который его с женой привели альбомы Богаевского. «И только из его удивленного ответа я понял, как, в сущности, страшно одинок Константин Федорович. Ведь только Вы одна понимаете его искания и можете поддержать его. Но Вы не имеете того авторитета в живописи, которому он мог бы безусловно поверить. Ведь рисунки его лучше его картин. Это настоящая серьезная работа не современного, а старого мастера. [...] Ведь только он — он первый в современной живописи — во всей европейской живописи понял это трагическое лицо пейзажа. [...] Как я теперь каюсь в том, что я так мало его видел и так мало с ним говорил летом. Мне хочется, страшно хочется написать об нем большую статью, чтобы заставить на него смотреть, заставить его ценить...».

Высылая Волошину, по его просьбе, свои альбомы с рисунками в Петербург, Богаевский, в свою очередь, 14 января 1907 года писал поэту об общности их мировосприятий: «Ваши стихи — „К Солнцу" и „Полынь" — это то, что мне всего роднее в природе, самое прекрасное и значительное, что я подметил в ней. «Земли отверженной застывшие усилья, уста Праматери, которым слова нет» — в этих словах весь символ веры моего искусства, и еще хочется сказать, что Коктебель — моя святая земля, потому что нигде я не видел, чтобы лицо земли было так полно и значительно выражено, как в Коктебеле. И солнце над ним именно то, о каком Вы сказали в своих стихах «К Солнцу»; оно над Коктебелем, теперь и я это вижу, как пустынная звезда в дюреровской «Меланхолии» — «святое око дня, тоскующий гигант»,— прекраснее и вернее не назовешь его. Я именно об этом солнце пробую писать и говорить. Я глубоко его чувствую и понимаю, и мне очень помогли в этом Ваши стихи...».

Летом 1907 года в Коктебеле Волошин завершил свою статью о творчестве Богаевского. В ней он дает такую концепцию киммерийского пейзажа: «В самых изгибах земли, в очертаниях этих древних заливов заложено некое солнечное сплетение, правившее всей нервной системой Эвксинского Понта и трепетавшее тем же трепетом, которым жили великие средоточия жизни средиземного мира: Афины, Рим, Византия, Венеция и Генуя». Эта «печальная область во все века «оставалась отдаленнейшим становьем греко-латинских дерзаний, выдвинутым на самую грань незнаемой земли, жутко и глухо клокотавшей великим кипением неведомых и неисчислимых народов, извечно грозивших и теснивших пределы античного мира. [...] И в наши дни познающему глазу кажется, что древняя Греция положила свою неизгладимую печать на самый характер лица этой земли...».

«Новый шаг», который Богаевский сделал «в области пейзажа», Волошин видит в том, что он «первый стал писать Лицо Земли». Однако в этом видении поэт подчеркивает не античные, а скорее палеонтологические и апокалипсические реминисценции: «Сухие русла и течи сетью тонких морщин бороздят ее поверхность, снежные выпоты соли, серебристая полынь и русый ковыль прикрывают ее старческими сединами, оползающая кожа дерна обнажает устои гранитных ребер, красные хрящи и раздавленные позвонки земного костяка.

Чувствуются напряженные мускулы титанов, задушенных глухим и тяжким саваном праха. [...] Бродячие кометы в безумье останавливаются над зеленоватыми стенами покинутых городов, неся в себе головокружение чумы и трубные призывы последнего суда...» («Золотое руно», 1907, № 10).

"Ступни горят, в пыли дорог душа..."
из цикла "Киммерийские сумерки"

Ступни горят, в пыли дорог душа...
Скажи: где путь к невидимому граду?
- Остановись. Войди в мою ограду
И отдохни. И слушай не дыша,
Как ключ журчит, как шелестят вершины
Осокорей, звенят в воде кувшины...
Учись внимать молчанию садов,
Дыханью трав и запаху цветов.

М. Волошин, январь 1910 г.

"Над синевой зубчатых чащ..."
из цикла "Киммерийская весна"

Над синевой зубчатых чащ,
Над буро-глинистыми лбами
Июньских ливней темный плащ
Клубится дымными столбами.
Веселым дождевым вином,
Водами, пьяными, как сусло,
И пенно-илистым руном
Вскипают жаждущие русла.
Под быстрым градом тонких льдин
Стучат на крышах черепицы,
И ветки серые маслин
В испуге бьют крылом, как птицы.
Дождь, вихрь и град — сечет, бьет, льет
И треплет космы винограда,
И рвется под бичами вод
Кричащая Гамадриада...
И пресных вод в песке морском
Встал дыбом вал, ярясь и споря,
И желтым ширится пятном
В прозрачной прозелени моря.

М. Волошин, 13 июня 1913

"Опять бреду я босоногий..."
из цикла "Киммерийская весна"

Опять бреду я босоногий;
По ветру лоснится ковыль;
Что может быть нежней, чем пыль
Степной разъезженной дороги?..
На бурый стелется ковёр
Полдневный пламень, сух и ясен,
Хрусталь предгорий так прекрасен,
Так бледны дали серых гор!
Солёный ветер в пальцах вьётся...
Ах, жажду счастья, хмель отрав
Не утолит ни горечь трав,
Ни соль овечьего колодца...

М. Волошин, 16 октября 1919 г.

© 2011-2026 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.