Максимилиан Волошин — Биография
Летописец небывалых событий

Когда Крым окончательно стал советским, в Феодосии создается Народный университет. Открывается он лекцией Максимилиана Волошина. Поэт снова «выбивает» охранные грамоты для очагов культуры Феодосийского уезда: галерее Айвазовского, его же имению в Шах-Мамае, Карадагской биологической станции, имению Л. С. Голицына в Новом Свете, дому Н. А. Маркса в Отузах.

Зимой 1920—1921 года, с мандатом заведующего охраной памятников древности и искусств, Волошин колесит по уезду, пытаясь спасти его художественные и культурные ценности. Об условиях, в которых это происходило, говорит его письмо из Судака в начале 1921 года в Крымский областной комитет по делам музеев и охраны памятников искусства, старины, природы и народного быта (Крым-ОХРИС):

«Положение библиотек и коллекций в уезде безнадежно, благодаря постою беспрерывно сменяющихся воинских частей. Те, с которыми входишь в личное общение, исполняют все просьбы, но части, сменяющие их, все начинают снова. У местных же ревкомов нет ни достаточного авторитета, чтобы заставить воинские части исполнять их распоряжения, ни перевозочных средств для их концентрации...».

Тем не менее Волошин всячески способствовал тому, чтобы библиотеки и произведения искусства, с согласия их владельцев, перевозились «в центральные помещения, намеченные в Судаке, Старом Крыму, Шах-Мамае, Коктебеле, Отузах, Новом Свете, Карадаге» и регистрировались на месте (письмо к заведующему Южсовхозом Никонову).

В этот период поэт преподает на Высших командных курсах; участвует в организации Феодосийских художественных мастерских; выступает, как член высшего художественного совета, перед началом спектаклей в Симферополе; помогает созданию памятника Освобождения Крыма.

В голодные 1922—1923 годы Максимилиан Александрович много сил отдает Комиссии по улучшению быта ученых (КУБУ), в качестве председателя феодосийского ее отделения самоотверженно помогая многим местным и временно осевшим в Крыму художникам, ученым, писателям. Каких усилий это порой стоило, рассказывает письмо Волошина от 9 апреля 1923 года в Крым-КУБУ:

«Выдача была назначена на страстной четверг и пятницу. В четверг надо было ехать за мясом на бойни в Сарыголь (первая станция от Феодосии). В пятницу — за мукой на мельницу, тоже за город, наконец в третье место — в амбары Заготконторы, где бы, собственно, и полагалось бы получить все зараз. Мясо и муку мы получили, а амбары оказались запертыми, и, несмотря на все ходатайства, их не отперли: «получите после праздников».

Таким образом, все оказались лишенными продуктов именно к праздникам, и, кроме того, все оказались еще наказанными на много миллионов, т. к. подводчики стребовали все деньги за несостоявшийся перевоз. [...] Не говорю уже о себе, которого Загот-Контора заставила пробежаться пешком 18 верст и столько же обратно для устройства этих дел, которые так [и] остались неоконченными, прервав для этого в самый горячий момент мою личную творческую работу».

Здесь же поэт перечисляет продукты, которые «академистам» (паек именовался «академическим») предстояло получить: в качестве «жиров» — по 18 фунтов льняного масла («в пищу непригодного»); в качестве «мяса» — по 60 фунтов сухой мелкой воблы (которую частично удалось заменить на кости, головы и легкие); в качестве «муки» — «довольно грубая шеретовка» с привкусом гороха... А среди «подопечных» Волошина были композитор А. А. Спендиаров, писательницы П. С. Соловьева, Н. И. Манасеина, Е. К. Герцык, художники К. Ф. Богаевский, Г. А. Магула, Н. И. Хрустачев, актриса Е. А. Буткова, дирижер Д. В. Ахшарумов, народоволец-политкаторжанин И. В. Зелинский, семья художника К. К. Арцеулова.

В эти годы тревог и испытаний в поэтическом творчестве Волошина появляются новые, созвучные грозному времени, мотивы. Среди созерцательных лирических стихов, певучих и раздумчивых, медным голосом набата зазвучали строки страстной гражданской поэзии. В. В. Вересаев (1918—1921 годы проведший в Коктебеле) писал об этом перерождении Волошина: «Революция ударила по его творчеству, как огниво по кремню, и из него посыпались яркие, великолепные искры. Как будто совсем другой поэт явился: мужественный, сильный, с простым и мудрым словом...».

В эти годы Киммерия предстает перед поэтом совершенно иной: в крови, в страданиях, в беспощадной борьбе. И в торжественные видения древней земли врываются новые тревожные образы, сам ритм стиха становится из привычно плавного ломаным и напряженным («Молитва о городе», 1918).

В водовороте этих ошеломляющих, небывалых событий поэт чувствует себя летописцем. Он спешит закрепить в стихах образы этих годин, развертывая целую вереницу их: «Буржуй», «Спекулянт», «Матрос», «Красногвардеец», «На вокзале», «Гражданская война», «Терминология», «Бойня». В ответ на протесты некоторых знакомых: нужны ли эти «заметки из памятной книжки»? — Волошин так защищал цикл: «„Личины" [...] необходимы, как фактическая запись, свидетельство поэта-очевидца, экстракт действительности — со всеми словечками, отмечающими дух эпохи [...]. Я не думаю равнять личины с ликами. Но пишу и личины, сознавая их необходимость, потому что ужасно мало документов сохранится от нашего времени, а стихи имеют больше шансов запомниться» (письмо к Ю. Л. Оболенской от 14 января 1923 года). Правоту поэта подтверждают в наши дни слова А. И. Солженицына о «красном терроре»: «Как это выглядело в Крыму, сохранил нам Волошин в некоторых стихах...».

Из самых глубоких кругов преисподней Террора и Голода я вынес свою веру в человека... Эти же годы являются наиболее плодотворными в моей поэзии, как в смысле качества, так и количества написанного.

Максимилиан Волошин
«Автобиография по семилетиям»

Молитва о городе
С. А. Толузакову

И скуден, и неукрашен
Мой древний град
В венце генуэзских башен,
В тени аркад;
Среди иссякших фонтанов,
Хранящих герб
То дожей, то крымских ханов —
Звезду и серп;
Под сенью тощих акаций
И тополей,
Средь пыльных галлюцинаций
Седых камней,
В стенах церквей и мечетей
Давно храня
Глухой перегар столетий
И вкус огня;
А в складках холмов охряных —
Великий сон:
Могильники безымянных
Степных племён;
А дальше — зыбь горизонта
И пенный вал
Негостеприимного Понта
У жёлтых скал.

Войны, мятежей, свободы
Дул ураган;
В сраженьях гибли народы
Далёких стран;
Шатался и пал великий
Имперский столп;
Росли, приближаясь, клики
Взметённых толп;
Суда бороздили воды,
И борт о борт
Заржавленные пароходы
Врывались в порт;
На берег сбегали люди,
Был слышен треск
Винтовок и гул орудий,
И крик, и плеск,
Выламывали ворота,
Вели сквозь строй,
Расстреливали кого-то
Перед зарёй.

Блуждая по перекрёсткам,
Я жил и гас
В безумьи и в блеске жёстком
Враждебных глаз;
Их горечь, их злость, их муку,
Их гнев, их страсть,
И каждый курок, и руку
Хотел заклясть.
Мой город, залитый кровью
Внезапных битв,
Покрыть своею любовью,
Кольцом молитв,
Собрать тоску и огонь их
И вознести
На распростёртых ладонях:
Пойми… прости!

М. Волошин, Коктебель, 2 июня 1918

© 2011-2026 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

.