Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 50
У ХУДОЖНИКА ХРУСТАЧЕВА. МАСТЕРСКАЯ ВОЛОШИНА. ВЕРЕСАЕВ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::окончание::содержание

Коктебель за хребтом Карадага — слева. Справа — неведомо что (имеется ввиду город Судак, прим. сост.). Позади нас (мы все не повернемся туда, закаменев от радости высоты и далей) — дом — неказистый, под черепицей, с длинной (столбы) террасой. Мы наконец повернулись к нему: разница с Максиной (где столовый стол) террасой — ни веточки вьющегося винограда, ни признака жилья. Тихо. Не верится, что тут кто-то живет. Любопытствуя, мы пошли на разведку: позади дома — вход, на двери — замок, в окнах — что-то жилое. Значит, ушли. Марина повертывается ко мне:

— Здесь, хоть и дачи внизу, как край света. Здесь хорошо жить. Какая-нибудь лавочка должна быть, где они еду покупают. Если бы не Сережа, я бы осталась тут!

Кто-то из нас, с юмором (о себе? О Сиборе?). Вечером Сибор будет играть на скрипке (см. Примечание №36).

— «Уймитесь, волнения страсти»...
— «Не искушай»...

Кто-то шел, слышались голоса. Нелегко дыша, подымалась женщина лет тридцати пяти—сорока, пышноволосая, средней полноты («милая» — двойное наше про себя определение). За ней, прыгая и толкая друг друга, — мальчик и девочка, лет десяти-одиннадцати. В голосе — улыбка:

— Дачники? Посмотреть комнату? Очень приятно. А то я совсем одна с ними. Хорошо здесь. Сердце, правда, немного... зато спокойно! Лавочка — под горой, почти — каждый день. Кругом — виноградники, винограду тут — уйма! Пойдемте, я вам покажу. Тут — контора, пуцелен добывают.

Мы обошли дом. Лицом к морю, конец той пустой террасы. Стеклянная дверь — поворот ключа — квадратная небольшая комната, окно на спуск с холма.

— Не мала вам? Ну, вот и отлично! Переселяйтесь, я скажу хозяину. (Она назвала цену.) Будем жить дружно. Мы — петербуржцы. Муж мой… (но ей, видно, не захотелось — о муже. Не от него ли отдыхалось ей тут?).

Пожав ее руку, дав задаток, кивая детям, мы сбегали с холма в знакомом чувстве, что жизнь покатилась дальше по своему, нашему, рукой схваченному и сужденному — пути.

— Марина, что добывают?
— Я тоже поняла не очень. Запертую дверь на террасе — видела? Контора. Но ведь там только по субботам — она, помоему, сказала, приходят для расчета рабочие. Я слыхала, в Коктебеле роют что-то. Важно, что там не живут, только эта милая женщина... И что дети — хорошо, будут играть с Андрюшей!
— Марина, как жаль, что ты уезжаешь...
— Да, мы бы тут чудно жили! Но Сережа! И должен приехать в Москву его брат, Петя. Очень болен... Буду тебе писать! Ася, как хорошо, что ты освободилась от этого Сергея Ивановича, правда? Он тебе пишет? Пусть — пишет, но только не надо его...

Через несколько дней, простясь с Коктебелем, с Мариной, Пра, Максом, я переехала с Андрюшей и няней в Отузы. Уговорилась, где брать молоко, где — обеды и зажила под мирное ворчанье няни и лепет Андрюши, в ласковых встречах
с соседкой Надеждой Олимпиевной. (Жалею, не помню ее фамилии. Попыталась бы ее разыскать.) Это была добрая и, видимо, несчастная женщина, тронутая некой чертой душевной оригинальности, в которой сплелись и спаялись разочарованность и мужественное отношение к жизни, почти веселая ироничность — в обаятельную и сдержанную ласковость. Мы встретились ненадолго, но мне с ней было легко. Коля и Люся были приятные дети.

Я не помню моих отузских дней, но мы, конечно, ходили вместе на море, может быть, за обедом. Андрюша, худенький и загорелый, привлекал внимание своей красотой и звонким, как колокольчик, голосом. Ему было около двух лет.

Сергей Иванович прислал мне книги Льва Шестова и некоторые из нечитанных мною — Ницше. Я читала в полном упоении. Писала в дневнике:

«…Я сегодня в первый раз — от другого получила точное объяснение Достоевского и Толстого. Эти слова — мои. Я хотела бы послать Шестову свою книгу с подобной надписью:

“Г-н Шестов.

Прочтя Ваши книги, я осмеливаюсь Вам послать свою. Как говорит Шопенгауэр о читателе: «Мое последнее средство защиты — это напомнить ему, что он властен и не читая книги сделать из нее то или другое употребление. Она может заполнить место в его библиотеке, где, аккуратно переплетенная, несомненно будет иметь красивый вид. Или (это самое лучшее, и я ему особенно это советую) — он может написать на нее рецензию».

Г-н Шестов, или — милый мой друг, так же, как я, рвущийся к бездне (о, да не будут пустыми и громкими мои слова!), я жду Вашей «рецензии» — с радостью. Сколько строчек Ваших я подчеркивала и сколько полей исписала! Вам остается теперь повторить это с моей книгой, и — но пока, до свидания! (О писателях неверующих)»

Примечание №36:

Сибор (наст. фамилия Лифшиц) Борис Осипович (1880—1961) — скрипач. Был одним из организаторов Московской народной консерватории. Заслуженный артист РСФСР.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008

..."Когда готов ученик, приходит учитель». И книги шли в руки: Достоевский, Розанов, Ницше — утверждая в замысле писать о них всех — о ранее живших, так и похоже думавших.* И все зрело — (накануне мировой войны, закрывшей границы!) решение осенью ехать в Париж изучать философию.

Я продолжала мечтать о Сорбонне и была занята обдумыванием повести о моей встрече с С.И.Ковалевым, начатой еще в дни его отъезда из Коктебеля, где я воскрешала блеск тех первых наших бесед о неприятии мира, об Иване Карамазове и Ницше — на скамейке у Максиного дома в те черные морские ночи. Я искала имени для этого нашего «ребенка», отбрасывая навязывавшееся и не нравившееся «Королевская игра".

Дни были жаркие. На холме было тихо. Я отделила шалями и чадрами кусок террасы и там утром и вечером с няней варила завтрак и ужин и часто писала письма и повесть. И туда — однажды, не Надежда ли Олимпиевна? — принесла мне прочесть газетное известие об убийстве австрийского наследника и об объявлении войны — Германии. Царь заступился за обиженных славянских братьев. Сидя на террасе, я с волнением прочла манифест...

Борис? Сережа? Коля Миронов? Их возьмут на войну? Я было рванулась ехать в Москву тотчас же. Рассудив, решила ждать писем. И где Марина? Разумней было — дожить лето тут, где жизнь уже налажена. На еще один внезапный переезд как-то не было сил. В середине лета Макс уехал в Париж. Те же были горы, так же шумело море в нашей любимой бухте, но Коктебель опустел...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"