Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 50
У ХУДОЖНИКА ХРУСТАЧЕВА. МАСТЕРСКАЯ ВОЛОШИНА. ВЕРЕСАЕВ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::окончание::содержание

Говорили(?), молчали(?), когда раздался стук в дверь.

— Войдите! — сказала Марина.

Дверь открылась, вошел маленький человек в сером. Он вновь в Феодосии. На его худом, тонком лице — резкие тени и улыбка, милее мне в тот час всех улыбок, освещала остроту черт и взгляда, в дружественном любовании скользнула по Марине, перешла на меня. Он шел и что-то протягивал. Это был мой лорнет... Я забыла его у него...

И блаженство часов втроем — он, Марина и я. И блаженство минуты, когда вдвоем вышли в ночь в шум моря, во вспыхнувшую в нас весну... Как мы празднуем наше прощанье!

Впереди — вся жизнь, без него — мне, без меня — ему. Мы ее отдаем собственными руками. За его плечом — доблесть семьи, им выстраданной. Его жена — хорошая женщина, она скоро приедет с его маленькой дочкой. Мне не надо ее мук! За моим плечом — какой-то неведомый ему Миронов, которого он никогда не узнает. И непонятность моей судьбы. И моя улыбка, им написана — он ее, придя на свою башенку, увидит в воздухе над мольбертом — улыбка, которой я отвергаю свое будущее счастье с тем повелителем, которого мне он предсказывает, которого я отодвигаю рукой...

И весенняя ночь (как смешно, что весна! Точно она может что-то прибавить нам сегодня!). Но она — прибавляет. Тот самый декорум, цветущий в строках. И мы пробиваемся через него (через еще и это препятствие!) в полость муки, что это — последняя ночь (не быв первой!) через ужас, что мы вновь вместе! И так счастливы! Через тепло тишайшего признания: «Лорнет — была слабость... Я не мог не увидать Вас еще раз»... Он не отрывает губ от моих пальцев. Я не отрываю их от его губ. Ветер, чернота, пустота улиц. Он и я. И морской прибой.

Я помню день уже почти жаркой весны, панораму Феодосии с горы Карантина (искры сверкающих окон и штиль моря вдали, следящие, как раскаленное стекло, розоватое.)

Я стою на подобии балкона или выступа под окном башенки — мастерской Хрустачева, и, пересекая расстояние между нами, косо лежит на полу его тень. Она не имеет цвета, только яркость, но ее очертания дышат и движутся, она живая. Она повторяет дорогие черты, худобу профиля, удлиняя его и еще заостряя, — таким он останется в памяти, когда, после сегодня, допоправив портрет, сойдет с горы проводить меня и мы простимся. В руке его — фотографический аппарат. На деревянной доске стола — стопка этюдов, роза в стакане, бутылка вина — и сумасшедшая сложность перекрестных света и тени, светлое сверканье стакана, еще более серебряного от воды, сияющей озаренными кольцами влажного ненасытного солнца, ложащегося на стаканное дно всем блистающим великолепием и беспечным уютом, как ложится кружком кот.

Мой друг стоит и улыбается, тонкий, невысокий, руки за спину. И никак не могу снять его без тени. Теперь я снимаю его. «Этот миг никогда не повторится», — проносится во мне разящей, как нож, болью. И я ответно ему улыбаюсь, щелкнув затвором, опустив аппарат.

А за моим плечом, легко поднятое бесплотным объятием мольберта, светлеет женское очертанье, серебрится серое мое платье (жемчужный сумрак), и легкий румянец (преображенный в лепесток розы) сгущается в полноту губ, полудетских по огоньку смеха в уголках, своенравных, полуженских по какой-то печали... Зеленоватые глаза улыбаются недоверчиво, и их пристальная зоркость горько пронзает негу юности (лепестки роз и доброту губ, печалящихся в улыбке). Удивительный портрет! Будет жить (как Дориан Грей, как Мона Лиза, — века?) после меня, если пастель живучее юности и розовых лепестков (портрет погиб в моих вещах в 1937 г).

Бесплотное дитя любви, неутоленной и неутолимой, за тобой — фоном — художник бросил осенний ландшафт, золотистые кущи, кусок вековечных дубрав. Так и жизнь пролетит, как «Лазорские острова» (см. Примечание №10), и весна превратится в осень...

...Уже кончился тот миг, который «никогда не вернется»... уже нет на полу его тени, и солнце вылилось из стакана, сделав
его темным агатом, и вместо светло-желтой розы, полувыпавшей из стакана — кончиком последнего солнечного луча — горит рубином треугольник вина в рюмке. Из окна, только что жаркого, потянуло свежестью, и расставанье подошло грозно и просто, как враг к вратам города. И я — во мне — я — все дрожит от тягчайшего горя, которым воет баба, прощаясь с едущим на войну... Я не узнаю себя. Что я сделаю, что скажу, что… — я встала.

— Мне надо идти...

Его рука бережно берет меня под руку, и шаги наши слышны легким шорохом, вниз по горе.

Как нежно старалась Марина меня утешить — разве это расскажешь… Оно не ложится в слова (хоть то были и слова, конечно, которые мне только она могла найти) — участившиеся наши встречи, мои приходы к ней, сидения в редлиховском садике с Андрюшей и Алей, часы забвенья среди них и природы. И стихи, стихи Марины. Это был знакомый бальзам.

Феодосия жемчужилась вдали, внизу, в расплавленном зеркале дня. Ритм стихов — отрывал. Не от него одного утраченного, — от себя, от себя, сегодняшнего горя — завтра оно станет тише!.. И надо вернуться — к себе настоящей — неумолимой, той, в зеркале на Вильгельма Оранского похожей, к той, которая будет писать о философах отрицания и отчаяния, — в Париж, зарыться в книги и книги, в Петербург, к Розанову, к Максу, в родной Коктебель!

Примечание №10:

…как «Лазорские острова»… — Имеется в виду стихотворение В. Маяковского «Азорские острова». Азорские острова (с португ. «острова ястребов») — это вулканы, поднимающиеся со дна океана. Их склоны покрывают вечнозеленые субтропические леса и плантации бананов, апельсинов, абрикосов, виноградники.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008

"...И вдруг — всегда вдруг случается — оказалось, что пришла весна; что зима, так недавно еще вчера тут бывшая, бушевавшая норд-остовыми крыльями, разверзавшимися с неба, — скрылась, стихла, — и с тех же небес, вековечнодетских, — спустилась нежная, лиловая жара, и город стал Неаполем, из всех окон, мотыльково блеснувших в стороны сверканьем крыл-створок, льется сплошная «СантаЛючия», пересиливая все водопады гамм, вырвавшихся на воздух из плена.

Это было какое-то утро, когда я, встав точно на корабле, отплывающем от родных берегов, ощутила, что все бывшее, небывшее! — с Николаем Ивановичем — уже там, в остающемся, а я вновь плыву и плыву, и сама усталость моя — всегда отдавать, всегда расставаться — стала прозрачной, как льдиночка шпата...

Передо мной стояло, вплотную подойдя, лето: лето, то есть Коктебель. Коктебель с Мариной и с Максом, с Пра, с Карадагом, Святой Горой, с Сюри-Кайя, орлами, морским прибоем, с духом вольности, мощи — Пра, Карадаг, Макс, — его живой, каменный профиль!..

Псы бродячие, дикие халцедоны и сердолики, скрип гравия под легкой ступней в чувяке — одиночество и молодость, молодость, кричащая в ветер, что все прошло, ничего не было — все — заново, все — впереди!..".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"