Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 50
У ХУДОЖНИКА ХРУСТАЧЕВА. МАСТЕРСКАЯ ВОЛОШИНА. ВЕРЕСАЕВ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::окончание::содержание

Последняя холодная зимняя ночь — Итальянская, наша с Мариной любимая улица. Арка. Уже почти три года идет тут наша жизнь, то есть наши приезды сюда. Марина без меня была тут еще прошлым летом. Феодосия — родной город.

Мы возвращаемся с вечера, где вновь увидели Дембовецкого и Хрустачева, где мы читали стихи. Разнеженность от безоговорочного приятия нас — такими как есть — это так редко... Цибербиллеров (см. Примечание №1) — полон свет! В умиленности сродни Саше Кабанову, мы вышли из светлого тепла залы — в темную предвесеннюю ночь — группами, по двое, по трое, останавливаясь у чьих-то дверей, прощаемся и идем дальше. Разговор о Розанове. Кто-то из идущих узнал о моей переписке с ним, расспрашивает, я загораюсь от чьей-то родной души, как и я забывшей все над его «Уединенным», мы отстали (нас трое), мы еле успеваем догнать тех, что ушли вперед, и проститься на углу с Мариной и Сережей — им налево и в гору.

Застенчивая улыбка Марины в ответ на восхищенье стихами, рукопожатия. И ветер в лицо, и бредем дальше, взволнованно говоря об «Уединенном»...

— А вы читали «Одиночество» Лозина-Лозинского? Нет, не Михаила — Алексея. (см. Примечание №2)
— Алексея? Того, что покончил с собой! Такая есть книга? А как же ее достать? (Я).

Один из спутников обещает. Вот и его подъезд. Хрустачев идет проводить меня… Я не могу рассказать, как встречи в домах знакомых и возвращенья по зимним, весенним улицам перешли в то, что зовется любовью, как вошел в душу и сердце этот маленький человек с тонким лицом, пристальным взглядом, нежной, едкой улыбкой, с беглым нерусским «р» (а русский из русских, Николай Иванович, с тихим говорком), и были в нем, от нервности, легкие запинки, и мне они звучали — музыкой).

Я не помню начала любви — ни слов, ни событий. Несомненность любви была в том, что с первого раза, увидев, я ощутила его родным и, встречая, радовалась, как празднику. Это было — пленение. Взял в плен, войдя в комнату, взглянув, пожав руку. Но не помню, как это сталось и как сталось, что он тишайшим, как дуновение, голосом (в котором «р» хрупко серебрилось, как брошенные стеклышки соли) мне сказал — это, кажется, были стихи Северянина, безвкусицу стиля которого мы отлично, в двойной насмешливости, понимали: «Ты мне как-то странно понравилась / С первого робкого взгляда...» (см. Примечание №3) И как оно возросло до другой тональности строк через начало печально-шутливое, песенкой:

Я гостил в твоем сердечке
Только миг.
Это было возле речки,
Где тростник... — (см. Примечание №4)

до накала, колокольности, набата почти! — слома голоса, гудящего и прощающегося:

Ты в душе моей — как дома, навсегда!
И разрушит те хоромы
Кто, когда?..

Да, вот эта шутливость смертельная (как было в Сереже Трухачеве) — привязывала крепче цепей... Это ранящее, себя обесценивающее старшинство, склонившееся на миг над моей ранящей? юностью (той самой, в Марининой любимой песенке, которая «прелестная», «стрелой пролетит» (см. Примечание №5), которой все «в неизвестности» «изменой грозит... (немыслимая упоенность на мгновенье прильнуть к ней — то вагонное, перронное, в миг уже движенья поезда — «люблю», «тоскую»... (см. Примечание №6) которое мне взрывало сердце...) вот оно снова со мной идет рядом, улыбается, нагибаясь, — братски, ничего не требуя, не прося, не ожидая, любуясь, утверждая, что я не могу полюбить — да и что за любовь, если я хочу только свободы и учиться философии в Сорбонне, а у него — жена (см. Примечание №7), дочка Мариночка (см. Примечание №8) — и «р» ее имени брызнуло крошечкой хрусталя... И ночь, и рев моря...

Как всегда, когда в мою жизнь входила тревога от чувства к человеку, Марина настораживалась ко мне всей остротой внимания. Ей я говорила все — как себе. Она помнила Николая Ивановича, поняла с полуслова мою раненость им, глубину его прощающейся — и все-таки навстречу идущей — нежности.

Из моей дружбы или любви всегда получалось некое трио. Но теперь, в счастье с Сережей, таком сложном и полном, в неразрывности понимания, в слившихся жизнях, в совершенном чуде их встречи Маринино откликание на происходящее со мной стало чуть-чуть иным: оно было как будто из какой-то дали теперь, точно она в счастье своем была много старше… Одновременно в ней пробуждалась память о тоске юности, и было столько же нежности, сколько ее жаркого, нам свойственного желания — утешить...

Наперекор всему! Наперекор непреложной констатации факта, что любовь и есть — разрыв-трава. Иначе: моя встреча с человеком пробуждалась в Марине — музыкой. И она брела меня провожать, в ночь, и это снова возвращался — Трехпрудный...

Примечание №1:

Цибербиллеров — полон свет! — Здесь фамилия служит обобщением всех евреев.

Примечание №2:

…читали «Одиночество» Лозина-Лозинского? — Лозина-Лозинский (полн. фамилия Любич-Ярмолович-Лозина-Лозинский) Алексей Константинович (1886—1916), поэт, прозаик, критик. Сборник путевых очерков и рассказов «Одиночество» не опубликован (хранится в Институте русской литературы (Пушкинском Доме). Ф. 161).

Примечание №3:

«Ты мне как-то странно понравилась…» — из стихотворения И. Северянина.

Примечание №4:

«Я гостил в твоем сердечке…» — из стихотворения И. Северянина «Только миг».

Примечание №5:

…«прелестная», «стрелой пролетит»… «изменой грозит»… — Отрывки из песни Н. Коншина (музыка А. Гурилева) «Век юный, прелестный, / Друзья, улетит; / Нам всё в поднебесной / Изменой грозит. / Летит стрелой / Наш век младой; / Как сладкий сон, / Минует он».

Примечание №6:

…«люблю», «тоскую»… — Здесь намеренно повторен лирический пассаж слов брата Б. Трухачева, Сергея.

Примечание №7:

…а у него — жена… — Речь идет о Хрустачевой Александре Васильевне (урожд. Хитрово; 1886—1943). В браке с Н. И. Хрустачевым с 1907 г.

Примечание №8:

…дочка Мариночка… — Марина Николаевна Хрустачева (1909—1975, указ. Д. Н. Ряузовым), экономист.