Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 50
У ХУДОЖНИКА ХРУСТАЧЕВА. МАСТЕРСКАЯ ВОЛОШИНА. ВЕРЕСАЕВ. ПЕРЕЕЗД В ОТУЗЫ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::окончание::содержание

Максина мастерская. Мольберт, этюды, пять полукруглых окон на море, выше, чем даже в церкви, и лесенка к книжным полкам, составляющим второй этаж, с узкой галереей, площадкой с диванами и столом, крышей над головой ТаиАх, улыбающейся таинственной улыбкой, останавливающей ею входящего, — стоишь, смотришь, вдруг позабыв все... А морской шум — за фантастикой окон равномерен и бесчеловечен, как вечность, как смена ночи и дня, вечера, утра — покуда жив мир... и Максовы гости — кто-то приехавший, кто-то проезжающий, кто-то пришедший — слушают стихи.

— Максимилиан Александрович, еще! — говорит кто-то, и Макс, охотно, неутомимо и равнодушно к слушающим (?), весь нацело перенесясь от красок к звукам, — читает упоенно и строго, как там — волны.

Когда люди, только что оторванные его строками от дня, заговорили, восхищаясь, участвуя, Макс стоял, полуулыбаясь в ожидании или готовности, и глядел пристально — учтиво? (это — терпенье?) светлыми, отсутствующими глазами поэта (слагающим следующую строку?), и, может быть, есть немного уже и усталости в этом крепком, как ствол коренастого дерева, теле, в этой сколько видавшей, столько знающей голове...

Комната Пра. Как три года назад, отражение солнечного окна решеткой на полу, точно вход в волшебное детское царство. Все те же кресла, те же скамейки, шкафчики, полки — самодельные диваны, крытые куском цветного полотна, кустарной дорожкой, забросанные подушками. Стены — их нет: картины, этюды, фотографии и портреты в рамах, степной ковыль и шкафчики с коктебельскими камнями.

Пра — одна, тот самый сказочный король, который с первого взгляда вошел в сердце — тому три года, сидит, маленькая, в своем расшитом шушуне (может быть, не король, а колдун?), в шароварах, нога на ногу, в сафьяновых сапожках. Седая грива подрезана у шеи, как у Листа, и старческая, бодрая еще рука стряхивает пепел папиросы. Орлиный профиль — на оконном стекле — как резцом. Я, как дома, брожу по комнате, то беря, раскрывая книгу, то всматриваясь в чье-то лицо на портрете, то любуясь россыпью халцедонов и сердоликов. Молчать с Пра — так же хорошо, как разговаривать — это молчание легкое, дружественное. Она ничего не спросила меня о моей жизни, не упомянуто имя Бориса, но ее сочувствие — со мной.

Она ничего не скажет. Что могут слова? Будет молчать и курить; посмеется моей шутке, ласково взглянет — и знаешь, что она рада приходу, что ее сердце принимает тебя. А в моей руке — фотография, визитная, маленькая, в скромной рамке. Гляжу и гляжу — молодая женщина невысокого роста, в мужском костюме (верховом, со стеком в руке). Светлые волосы, светлый взгляд, нос с горбинкой, горделивая и одновременно застенчивая прелесть девичества — из германской легенды? Узнаю ее тридцать лет назад, неуязвимую и ту же. А море за окном сверкает, и ровные взрывы волн — как сто и тысячу лет назад вторят нашему молчаливому единению.

Летом 1914 года у Макса гостила художница Юлия Леонидовна Оболенская, маленькая, худенькая, некрасивая, умная, обаятельная. Она была и живописец, и график, ученица Бакста, Добужинского, позднее — Петрова-Водкина. Пра прозвала ее Аладдином. Макс высоко ценил ее. Она много знала, писала стихи. Вот что Макс писал о ней своему другу художнику Константину Кандаурову: «Часто и подробно беседую с Юлией Леонидовной с очень большим интересом. Редкая начитанность по самым разнообразным вопросам. Открываю в ней все новые, неожиданные стороны».

Максина мастерская. Пять высочайших полукруглых, узких окон, обходящих пятигранную башню, и в эти окна — море: прибои, грохочущие и пенные, часы синего штиля, вечера розового золота, ночи, обрезающие звездный полушар о лунные и безлунные горизонты, снова заря, пурпуром летящая в волны, снова штиль, снова прибой, обрушивающийся о кроткую ровность бухты, и вдруг неведомо что вспомнивший час беззвучия и бестелесности, без цвета горизонта, – пропавшее, в преддверии рая, море…

"...Если подойти к окнам, к крайнему правому – Карадаг: голова великана, утром светлая, в легком дыме голубизны, днем – груда лесистых кудрей, резкие тени лба, щеки, носа и борода у груди, легшей в блеск густой синевы, черноморской. Вечером – китайская тушь, очертившая на закатном полотне острие великановой головы: Максов профиль! Я гляжу в левое с краю окно: плавно идут в море далекие и отлогие песчано-лиловые, рыжие, пепельно-сизые, гаснущие хребты и мысы, и один из них, плавнее и смелее других, вытянулся о морскую гладь и затих: Янышары.

– Макс, а наверх к тебе можно? (С Максом все на «ты».)

Свесив голову над перилами лесенки, ведущей по стене наверх, где деревянная площадка со столом и диваном и узкая галерея перед полками книг, Макс отвечает, что – да, можно, он сейчас не работает, ищет одну книгу, я не помешаю. Я взлетаю наверх.

Как здесь хорошо! Сколько книг! Вязки сухих растений, рыжих и серых, лиловые чертополохи. Как уютно под потолком! Глубоко внизу – мольберт с холстом, начатым, и расставленные у стены акварели. Таи-Ах отсюда не видно -мы прямо над ней. Мы стоим на полу галереи – он над ней потолком...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"