Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 50
В КОКТЕБЕЛЕ У МАКСА. СЕРГЕЙ КОВАЛЕВ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::окончание::содержание

Как Марина любила тебя! Как она восхищенно слушала твои страницы, всегда неожиданные, вечно-новые, по-сестрински влюблявшие ее в меня...

И мы твердо знали тогда, что когда-нибудь позже, может быть в мои зрелые годы (в те, когда «взрослые» женщины «знают толк в кружевах» и блещут гордой осанкой) — я этот дневник издам — начну издавать том за томом, и отдам всем мою жизнь день за днем, ночь за ночью, горький хмель юности, любви, расставанья, возрождений, смертей, воскрешу жизнь, якобы улетевшую, — и, конечно, загремит мое имя, как гремело имя Башкирцевой, только крепче и горше, честнее, полнее — потому что я ничего не прячу, все пишу, ничего не прикрашиваю, — и такого дневника «еще никогда не было», как сказала о нем Марина. Мария Башкирцева тщеславилась. Я — нет. (Мне было еще горше.)

Переплетенные тетради всех размеров и толщин — каждую новую моего дневника и следующую Маринину черновую тетрадь стихов мы обычно вместе шли выбирать — по деньгам, то кожаные, то коленкоровые черные или цветные книжки, то — просто толстые конторские, и уносили добычу — свежепахнущие типографией, зажатые в переплет кипы белых листов, куда — в их заманчивую пустоту — пойдут лететь строки, ползти страницы, бежать тонкой струйкой чернильные ручейки — затейливой мелкой круглой прямой вязью Маринины, круглые же, крупнее, немного вправо, беспорядочные — мои.

Сколько было их, позади, стопок с моих двенадцати лет, когда, после смерти мамы, зародился дневник, и как было больно порой их раскрыть и войти в страницы, как входят в дом, в комнату, в душу — и уж нельзя оторваться, все брошено, все забыто — вновь цветут и мучаются тот день, тот человек, та беседа, тот город и те поезда... Живое кладбище с эпиграфом из Марининого:

Путь над пламенным прошлым холодные плиты!
Разве сможем мы те хризолиты
Придорожным стеклом заменить?..

(см. Примечание №16)

Это были живые могилы, наше, мое Сamposаnto. Тут жили все, кого мы встретили и любили, тут с первого вечера на катке по последнее письмо, давшее мне свободу, жил Борис, Б.С., Б.С.Т., эти три года, перевернувшие душу, улетевшие сном, оставили сероглазого мальчика, капризного, трудного красавца, повелительного и неласкового, струившего холодок отца. Повторялась «Une vie» («Жизнь», фр.) Мопассана, прочтенная у Оболенских (в их имении)...

В этом было еще различие мое с Мариной — у нее росла дочка, влюбленная в мать, несмотря на общую — Маринину и мою строгость воспитания — мы ненавидели распущенных капризных детей, презирая их с нашего раннего детства как враждебное, инородное, путавшееся в ничтожных привычках и прихотях.

Воспитанные в спартанстве нашей нежно-суровой матерью (нежной — в лирике книг, германском и французском эпосе легенд, в звучанье рифм и души нашего дома при ней — рояля и суровой в требовании послушанья, выносливости, в презренье к изнеженности и причудам нарядов, всего внешнего), мы это же, с первых недель наших первенцев, переносили на детей наших — в иной век и в иные условия.

Примечание №16:

«Пусть над пламенным прошлым…» — из стихотворения МЦ «Зеленое ожерелье».

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008

"...И тщетно тщится — да простит она мне эти слова — любимая мною моя сестра Лёра в своих записках о годах нашего детства явить мачеху свою, мать нашу, дурной нестерпимой женщиной — буду, голосом своим, еще сущим и смолкшим Марининым, — повторять, что она была нам не только терпима, а в каждом часе желанной, что с ней ушло вдохновенное тепло детства, понимание с полуслова, со взгляда, кровное, ни в ком больше не найденное в такой мере... Но тогда уже забрезжила в будущем ставшая трагедия наша с детьми нашими, у меня с сыном началась с первых лет его — весь был другой, с оттолкновением от всего цветаевского: весь шел в другую породу. Маринина же дочка, в коей слились две крови, друг другу близкие, в то время и много лет впереди! — была ей отрадой и любованьем, неся матери нежность и ласку...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"