Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 50
У ХУДОЖНИКА ХРУСТАЧЕВА. МАСТЕРСКАЯ ВОЛОШИНА. ВЕРЕСАЕВ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::окончание::содержание

Жаркий день над отрогами Карадага, и мы вдвоем высоко в горах. Море — внизу, с извивами берега и Сердоликовой бухтой, куда нас с Шаафом и Мишей несло на паруснике в ту бурю три года назад.

Я смущена. Мои движенья стеснены, мне не по себе, тоска тонкой струйкой обводит нашу прогулку, чем-то для мня — подневольную. Ирония и усталость уже обнимают меня. Зачем это сталось, что он, такой необычный друг-собеседник, вдруг стал меняться, как бывает в злых сказках Гофмана, как во сне, превращаясь во влюбленного человека, потерявшего силу и четкость, он, так пленивший меня в первый день? Даже вчера было лучше — когда был догматичен в своем восстании против «Москвы» во мне (петербуржец).

Ничего и от петербуржца не осталось — влюбленный мужчина, как все (без малейшего, мне, обаяния... Как Марина бы меня сейчас поняла!). Он почти клянется — в страсти ко мне... почти молит — о близости. И еще более рассудочно, чем в тот первый раз, чем с Борисом — решив необходимость пойти на сближение ради того, чтоб человека не мучить и не биться о проклятый вопрос секса, а через него шагнуть, сохраняя достоинство человеческое, — я вторично (мгновенно!) решаю не отдавать борьбе времени, сил, сдаться (как кошка — в воду... раз уже надо плыть), пусть насытится этим во мне, раз ему и это во мне надо — лишь бы не утерять философа, палату ума, собеседника! И, вздохнув, я снимаю с пальца кольцо, обручальное, тем давая ему знак, обещание, — и бросаю его со скалы — вниз. Сверкнуло... и тотчас же смех, удержанный: он не понял, не увидел!

— Это что? У вас что-то упало? — сказал он. Смех ли душил меня? Или горечь раскаяния (то колечко, из Борисова сделанное...), бесцельный романтический жест, идиотский. Тем, для кого он был предназначен — не замеченный... Но грация мига не дозволила холодности: раз уж в себе я решила на это идти — человек не должен был видеть, что собаке бросают кость... И, подавив вздох, я (сколько давала тоска минуты) старалась играть в нежность.

А в пейзажах Густава Доре, среди которых мы шли, жарко пылали тени в скалах, и синева была густа, как выпущенная на палитру краска, и над нами, в облаках (детских наших, альпийских), парили карадажьи орлы. И пахло детством. Вечером — обмануть же нельзя было!.. я пошла в комнату Сергея Ивановича. Мне пришлось прийти еще раз! Он сиял. Я старалась не нарушить его иллюзии. Ждала же я только одного — дня его отъезда. Он близился. Марина утешала меня — что «скоро уедет». «Как я тебя понимаю!» — твердила она.

Из дневника 1914 г.

«Что то значит? Почему у меня всегда остается какая-то (в бесконечной глубине) тонкая ирония к тому, кому я принадлежала? И такое чувство, будто тот факт, что я ему отдалась, — ничем и никогда не сможет им быть мне отплачен, и даже, пожалуй, оценен. Словно отдача моего тела — факт настолько большой, что его не охватишь ничем. И смешно, что именно у меня, которая с такой легкостью и пренебрежением смотрит на этот вопрос, так не любит ему отдавать внимания!..»

Два слова, ошибочно мною употребленные, исказили все впечатление от моей книги «Дым» (1916); слово «всегда» и слово «с легкостью». Справедливость требует разъяснений: брак с Борисом, начатый, преодолев, при любви, дикий, психофизический страх сближения, ради него — его нервной системы, которой мое колебание и отказ в близости вредили: встреча с С.И. тем летом, когда я при полном отвращении к сближению с ним — на эту близость пошла, бросая кость собаке (его мужскому влечению ко мне) — ради скорейшего освобождения его от этой темы и возвращения к поразительному сходству в мировоззрении и философским беседам — мой ошибочный шаг, конечно.

И третья завершенная сексом встреча, с отцом Гали, на которую я впервые решила пойти по простому влечению к человеку — нечто с виду «нормальное» после платонических дружб и влюбленностей. Вот что включалось в слово «всегда». Было же оно понято как «опыт женский» со всеми героями (!) моего бесплотного «Дыма», и в прессу Леонид Андреев дал обо мне статью, где (чуть ли не заглавие гласило?..) — «Кто-то погибает».

"...Слова же «с такой легкостью» в моих устах, после таких мук над этим шагом звучат просто иронией, горечью, озорством — после лейтмотива юности моей, весь «Дым» полнившего: «Только утро любви хорошо». Но лицемерие «общества» позволило иным криво истолковать и меня, и книгу, сочтя всех друзей моих, в ней упомянутых (!), за... любовников»... И исправить уже ничего с «Дымом», создавшим мне ложную «славу», — не пришлось.

Увы, физическая связь и тут, как с Борисом, не вернула нас к тем беседам, к блеску ума. И когда настал день отъезда С. И. Ковалева, совсем не жалела, что он едет.

В нашей начавшейся переписке — было ясно его непонимание: он возвеличивал меня, писал о новом типе женщины, звал Геддой Габлер (героиней Ибсена)... Дело же было просто: я не верила в близость физическую и не любила его. Он писал о том, что, может быть, ребенок соединитнас, выражал надежду на это — я читала эту строку с содроганием. Но ловила иное в письмах, перечитывала места, где он писал о философии — писал блистательно! И где уговаривал меня бросить Москву, переехать в Петербург, где он сможет и сочтет за честь стать моим руководителем в изучении философии... Но я упорно мечтала о Сорбонне. Вскоре я сообщила ему, что мы оба свободны, что ребенка — нет...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"