Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 50
У ХУДОЖНИКА ХРУСТАЧЕВА. МАСТЕРСКАЯ ВОЛОШИНА. ВЕРЕСАЕВ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::13::14::15::окончание::содержание

В тот день, когда Николай Иванович и я поняли необходимость проститься, потому что нежность росла, все сметая (он заканчивал в тот день мой портрет), — я, уйдя от него, — пошла к Марине (см. Примечание №9). С ношей своего нового горя, еще одного преодоления, расставания, ухода, исполнения закона жизни. И снова я читаю Марине из дневника: «— Да, упоительный человек. Но что тут возможно? Я ведь знаю, чего я хочу: только вот этого мига, когда мы вышли бы вдвоем на его балкон, откуда он провожал меня каждый день после писанья моего портрета — чужую, чужой. Все, чего я хочу, — укладывается в несколько часов времени. И с этим прийти — невозможно. Что он чувствует ко мне и что думает? “Я гостил в твоем сердечке / Только миг…”»

— Стихи Северянина? — сказала Марина. — Он тебе их сказал?
— Да. Мы говорили о поэтах, современных. И он сказал все стихи эти до конца.
— Сегодня какой-то поразительный день.

Кратко: я счастлива. Так много, что ничего не могу рассказать! Всю ночь, бродя по городу, говорила с ним. В итоге этой бесконечной беседы мы вывели странную вещь: что мы друг друга не любим. Но по странной игре судеб, мы все же никак, никак не могли проститься, все держали друг друга за руки, и он целовал мои. И знаешь, Марина? — Все кончено!

— Нет, Ася. Ведь вы оба...
— Так трудно рассказать! Я записала в дневнике: “Страдаю ли я? Нет, может быть... Я весь день сегодня на людях. Жизнь сегодня идет галопом, точно помогая мне…”» «Маленькое воспоминание: в тот час, когда я решала, ехать к нему или нет, он вдруг порывисто встал со своего стула на педагогическом совете и стал ходить взад и вперед по комнате, не зная, что с ним» (напечатано в моей книге «Дым…»).
— Марина, а потом он должен был ехать по делам в Симферополь. Я сказала ему, что приеду его проводить. Одна не хотела, — зашла за Колей Беляевым. И вот об этом — пишу: «Выходим на крыльцо, где море и огоньки, и я предлагаю пройтись. Ночь прекрасна.

Я предлагаю дойти до вокзала, проводить Николая Ивановича. У меня сердце бьется. Четко звучит наш ускоренный шаг, четко бросил лорнет мне в глаза — волны и огоньки; я иду — на что, — я не знаю: может быть, на то, чтобы перечеркнуть Ирину из “Дыма”, на ходу уже — вспрыгнуть в поезд, кинуть руки на плечи... Мимо нас, очень быстро, с грохотом, в дыме и сияя огнями, проносится пассажирский поезд!.. Мы все же доходим до вокзала, раза два прогуливаемся по платформе, я с жадностью гляжу на те доски, по которым он только что проходил… Он быстро мчится сейчас; может быть, стоит на площадке... Не судьба!»

— Он же ждал тебя, Ася... — задумчиво говорит Марина.
— И вот, последнее: «Ах, как я была права, говоря, что любовь никогда не кончается... Я все помню до последнего слова, все до последнего жеста, и эту папиросу из его рта, которую мне было так сладко, так сладко курить... И акации. И его голос, дразнящий и нежный, какую-то игру в любви, какую-то прелестную улыбку над тем самым, что и для меня и для него — было серьезным. Навек я запомнила мои утра у него, и затем его вечера у меня, и тот вечер на море с прожектором, и булочную, где я ела пирожки и пила молоко по дороге к нему, в серебристом платье... Той минуты, когда я сидела на подоконнике, утром 17 мая, простившись с ним, и, перевесившись в окно, глядела, как он уходит, и не чувствовала под ногами никакой почвы, и не видела никакого будущего, этой минуты, которой никто не измерил и которой ничем не вернуть, — этой минуты я никогда не забуду!»

Я закрыла книжку дневника, впереди был пустой лист — и мы помолчали обе.

— Жизнь — это только прощаться, — сказала я, — начинать еще раз все сначала... Нет! Ты же помнишь, как все было с Борисом — такой романтизм встречи! И как стало — потом...
— А Миронов? — спросила Марина и подняла на меня взгляд.
— Только он! Если когда-нибудь... Но мне страшно приблизить это — потому что если это изменится, тогда...

Помолчав, Марина сказала:

— Как я хочу, чтобы твой дневник был напечатан... Будет, конечно...
— Марина, я не знаю, как это сказать? Вот я пишу обо всем, много. Как идет жизнь. Все очень разное у меня. А Мария Башкирцева... такой ум и анализ, но одна книжечка до двадцати четырех лет! Как это сталось!
— А разве я не говорила тебе, что мне ее мать писала? — сказала Марина. — Что есть еще дневники, но они будут напечатаны только через десять лет после смерти матери. По семейным причинам. Она не могла написать так мало за двадцать четыре года! Это просто отрывок из дневника...

Примечание №9:

Удивительный портрет! — Портрет АЦ, о котором идет речь, сохранился только на фотографии комнаты АЦ, в которой она жила до ареста в 1937 г. в Мерзляковском переулке в Москве.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008

"...Была ли Аля нервным ребенком? Может быть. Но и нервность была другая.

Андрюша был легко возбудим, сангвиник; от смеха быстро переходил к плачу. Начав ходить и говорить позже Али, стал вскоре изъясняться туманными фразами, настойчивыми и длинными тирадами.

Теперь из них кристаллизировались слова, оставляя за собой кометные хвосты неясностей, понимаемых только няней и мной.

Аля выговаривала слова отчетливоясно, словно точила их на токарном станке.

Помню их спор в саду Редлихов в ослепительный день весны. Подняв плотные ручки над головой, бежала Аля в коротеньком клетчатом платьице, радостно визжа: "Камеска, камеска!", за ней по пятам следовал Андрюша, несогласно вторя ей: "Камесек, камесек!", на что Аля наставительно возражала: "Камеска!"..."

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"