Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 13
ПОЕЗДКА В ПЕТРОГРАД. СМЕРТЬ МАВРИКИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА И АЛЕШИ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

Мор помогал мне укладывать вещи, перемогаясь какоюто странной болью в боку. Но храбрился и доделал нужное до конца. Правый бок! Я настояла и поехала с ним в Москву к докторам. Было ли это, когда уже вещи были готовы, корзинки с (по фунтам, в очередях накопленными) крупами и мукой увязаны, и мы вместе выехали, уже с детьми, в Москву?

Два — одни из лучших хирургов в Москве — Руднев (оперировавший Бориса) и Спижарный — сказали одно и то же? Маленькое раздражение аппендикса, в операции нет необходимости, клизма из ромашки и полежать. А Маврикий мучился, еле шел. Был серый. Узнав, что он никогда не болел, ничем, — доктора поясняли, что вот потому так и воспринимает организм — боль... Третий врач, двоюродный брат Мора, подтверждал то же самое. Мы остановились у Марины. Вещи были уже на вокзале — вечером отходил поезд.

— Асенька, — сказал мне Маврикий, — мне надо лечь, а тут, в проходной комнате, неудобно. Мне надо лечь — у матери. Там будет уход, и мать мне нельзя обидеть. Это совсем близко, проводите меня на извозчике. И ни о чем не беспокойтесь, мать сделает все, что надо, и все пройдет... Я сказала, что не могу уезжать, когда ему плохо! Он взволновался:

— Так пропадут билеты, вторично мне их не достать, надо о детях подумать, и я буду о вас мучиться, это же хуже, — ну, будьте разумной, не разрушайте из-за пустяшной болезни благополучие целой семьи! И через две недели я к вам приеду...

Я плакала. Он не сдавался. Он обещал, что его кузен даст мне телеграмму в Харьков — опытный полковой врач. На станцию, до востребования.

— Если будет хуже, вы вернетесь. — И на мое «не могу»: — А какой вам толк оставаться? Ведь мать вас не знает, ей семь десят лет, она — против брака с русской, вы же все знаете... Я не могу вас туда привести — подвергнуть недолжному, поймите!..

В слезах я везла его на извозчике. Не сдавалась:

— На вас лица нет, вам больно, как я поеду?..

Тогда Мор, в отчаянии, вдруг привстал на сиденье, лицо его изменилось от муки движенья:

— Асенька, если вы мне не обещаете, что уедете, я сейчас же выпрыгну из пролетки! — в ужасе, я схватила его за руку, обещая и плача. И еще пять минут я была с ним. Ввела его во второй (?) этаж большого дома в Большом Николопесковском. Он позвонил. «Простите меня!» — сказал он (а может быть, «Не сердитесь!»). Глаза его смотрели в мои. За дверями уже близился шаг. Мы поцеловались, я опустила вуаль на лицо, чтобы меня не увидели, и, плача, бросилась вниз...

Никодим обещал мне устроить дело с харьковской телеграммой. Я выехала с Надей и детьми в тот же вечер, 15 мая. Марина провожала меня. Перед отъездом в те дни свиделись мой второй сын и вторая дочка Марины, Алеша с Ириной — одиннадцати месяцев и шести недель. Алеша ласкал ее ручками в Алиной детской.

В Харькове телеграммы не было. Я начала успокаиваться. В Феодосии я остановилась в гостинице, ожидая вестей, в Коктебель не выезжая. Пришла телеграмма: «Самочувствие хорошее. Болезнь протекает нормально». Как отлегло от души!

Была весна, кажется, цвели акации. Море шумело. Посадив сыновей на извозчика (парного, как всегда в Феодосии), вспоминая 1911 год тут, и 1913-й и 1914-й, я поехала в Учительский институт узнать адрес, где живут Хрустачевы. Ко мне вышел Николай Иванович, взволновался, обрадовался. Любуясь, смотрел на детей моих — красавца Андрюшу и хорошенького Алешу. Оба были в красном, в соломенных шляпах. Андрюше было четыре с половиной, Алеше — без малого год.

День прошел вместе, он, Хрустачев, пришел к нам в гостиницу, я читала ему дневник, пошли к морю. Рассказала ему все о Маврикии и Миронове. Он слушал потрясенно: «Ася! Если б я был на месте Маврикия Александровича, я бы... убил вас!» Худенькое постаревшее лицо его, когда-то любимое, милое и ныне, было обращено ко мне с горячим упреком и все же — с каким-то тайным сочувствием (?). Море шумело, как три года назад. Так мы у него стояли в те вечера... Голова моя немного кружилась.

"...24 мая 1917 года на зов Марининой телеграммы я выехала из Феодосии в Москву к опасно заболевшему Маврикию -гнойный аппендицит. Но на московском вокзале узнала от Марины, что его накануне похоронили.

Он умер по вине врачей, не сделавших ему операции: гной прорвался в брюшину…

Марина не оставляла меня. От могилы его я поехала назад в Феодосию, к оставленным У художника Н. И. Хрустачева детям, и перебралась в Коктебель.

Там у Пра и Макса 18 июля 1917 года умер в пять дней от дизентерии Алеша. Макс был со мной неотступно..."

"...Вскоре заболел Андрюша. Приехал на мою телеграмму Борис. Привез мне последнюю тысячу, оставшуюся у матери.

Я ее не взяла, разумеется, провожая его к новой семье, к Марии Ивановне, когда кризис болезни Андрюши прошел. Но болезнь Андрюши длилась.

«Ася, – писала Марина, – ты идешь сейчас через пустыню. Ее надо пройти, ты пройдешь. Сделаю все, чтобы приехать к тебе, может быть, поселюсь тоже с детьми на зиму в Феодосии. Жди меня. Тыдолжна жить».

Она приехала, побыла со мной. Уехала навстречу свиданью с Сережей к детям в Москву. События нас разделили на три с половиной года.…"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"