Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 13
ПОЕЗДКА В ПЕТРОГРАД. СМЕРТЬ МАВРИКИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА И АЛЕШИ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

Но события в стране, которыми дышат все, разговор о них захватывает нас с такой силой, что вскоре тема моего приезда — Дориан — отодвинута в сторону, я читаю стихи Марины царю, слушаю их рассказы о том, что их скоро перебросят во Францию, жизнь сейчас полна неизвестностей и опасности больше, чем в регулярных боях. И когда входит Дориан — я его помню в больничном халате и не сразу его узнаю — первое, что он видит — мою окруженность его сверстниками, их пылкую заинтересованность мной. Что-то в нем мне не по душе.

Он стесняется, но прежде — наедине — это так нежно нравилось, а его стесненность при людях — чем-то меня оскорбляет, я беру насмешливый тон. В нем — он как бы извиняется перед ними за мое тут присутствие? Опоздал почтой! Часа два назад и они стеснялись, но час беседы о судьбах России сблизил нас, они забыли, что я — женщина, и не ему стесняться меня. Его неуменье держать себя кажется мне унизительным (ему и мне), неуместным. Почему они через час стали со мной как друзья, приняли наравне в мужской круг, поняли мой интеллект? Почему им стало со мной легко и свободно? В это время кто-то (начала фразы я не расслышала) в ответ о каком-то мальчике:

— Ну, уж если Николай Павлович начнет о хорошеньких мальчиках...

— Что? — говорю я, подымая прямой и немилый взгляд — и чувствую, что мне пора — пора — пора отсюда! (Так с тех строк дневника о том часе запомнила свою запись, хоть дневники погибли, и с того прошло почти пятьдесят лет...).

Для приличия посидев, я встаю ехать — поздно, в Петербурге меня ждут, путь далекий. И тогда очень просят остаться — Дориан и все, и я еще остаюсь — немного. Беседа идет не смолкая, в тот день я приобретаю двух новых друзей, особенно неотступно слушающих. И я еще читаю стихи.

А на улице — дождь (?) или просто весенняя свежая мгла (?), и, простясь, выйдя вдвоем из тепла и света, мы вдруг оказываемся в плену у вновь возродившейся дружбы — а когда достигаем вокзала, узнаем, что поезд идет еще через два-три часа. Холодно, неприютно. Дориан и я входим в гостиницу и там, не зажигая света, сидим на диване в луче фонаря с улицы и говорим, говорим... нам жаль, что мы, возможно, больше никогда не увидимся?

Что «век юный — прелестный» летит стрелой? Что мы мимо в чем-то чопорной встречи в один миг сказали друг другу: «Вы постарели». — «И вы тоже.» Может быть, мне жаль, что волшебная нежность Дориана, его драгоценная сдержанность — ларчик, открывавшийся просто — его гомосексуализм? И, может быть, несмотря на широту моих взглядов и на ощущение своей, еще более крупной победы над ним — мне его все-таки за что-то тут — немножечко жаль?

Мы сидим, два птенца, прижавшись друг к другу на ветке — диване, голова Дориана у моего плеча, я его чуть баюкаю, не называя именем ничего, его усталое личико мило мне, как тогда в Варшаве, в покоике, а ночь черна, страна на краю событий, скоро Дориан будет во Франции, где я с Мариной была... И гудки паровозов рвут душу на части, скоро меня увезет поезд — (см. Примечание №8)

Чем прогневили Тебя эти старые хаты, / Господи! И для чего стольким простреливать грудь?
Поезд прошел и завыл, и завыли солдаты, / И запылил — запылил отступающий путь...

В начале весны, в апреле, должно быть, в Москву приехал с фронта Миронов. Мы увиделись у Марины. Я держала себя для нее нежданно спокойно.

— Ася, ты с ума сошла? Коля вошел — а ты — неужели не притворяешься? — сказала она мне. — Нет. Мне самой интересно.

Земля из-под ног не уходит... — с немного наигранным холодком отвечала я. Свиделись, но чего-то в нас не хватало... Помню, как мы сидим на каком-то вокзале, пьем кофе, и я говорю ему:

— Знаешь, Коля, тебе надо жениться... — Мой голос чуть ироничен и холоден, мне кажется — мне сто лет, — я буду крестной матерью...

Что он мне ответил? Не помню...

Примечание №8:

«Чем прогневили Тебя эти старые хаты…» — из стихотворения МЦ «Белое солнце и низкие, низкие тучи…».

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Еще в 1916 году вернулся из Франции Макс Волошин. В руне головы и бороды – серые нити. Маврикий требует, чтобы я собралась с детьми в Крым, к Максу, – поправиться после кормления и работы по дому.

Я истощена, я худа. Он мечтает взять отпуск и хоть на две недели приехать и самому туда.

В Коктебель скоро начнут съезжаться на лето. Я списалась с Пра, собираюсь. В те дни свиделись мой второй сын Алеша и вторая дочь Марины Ирина. Ему было одиннадцать месяцев, ей – шесть недель. 15 мая я уехала с детьми в Феодосию. Мне трудно писать о том тяжелом для меня времени...".

"...В мае Маврикию с трудом, по знакомству, удалось достать мне с детьми и Надей купе I класса — в Феодосию. Было время возвращения солдат с фронта, полные вагоны брались с бою, лезли в окна. Я никогда еще не ездила в I классе — только в ту ночь, хоронить Льва Толстого. С Максом и Пра списались. Мор очень радовался, что я еду с детьми отдыхать: от кормления я похудела, устала. Он мечтал и сам приехать туда, взяв полагавшиеся ему дни отпуска.…".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"