Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 13
ПОЕЗДКА В ПЕТРОГРАД. СМЕРТЬ МАВРИКИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА И АЛЕШИ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

От Василия Васильевича пришло письмо, содержание которого возмутило Маврикия Александровича. Это была эротическая фантазия, в воздух, безымянная и так изложенная, как, может быть, можно изложить ее другу своего пола — но никак не женщине.

— Как он смел! Вы почти втрое его моложе! Он — старик, почти дед вам! Делиться с вами!

Я же восприняла письмо иначе:

— Просто он чувствует меня равной себе и понимает мое мужское начало! — сказала я полуравнодушно, полуюмористически.
— Только не учел, что в этой области, как и во всякой, «у каждого барона своя фантазия» и что мне его фантазии — не нужны.

Он, конечно, уже испугался или раскаялся в том, что отослал такой бред, интимный, но я его успокою.

— Вы хотите писать ему, отвечать на эту гадость?

— Ни единым словом, конечно, — сказала я, разрывая письмо в клочки и заботливо впихивая их в конверт, — кажется, все. Может убедиться, что оно все к нему вернулось. Это то, что ему сейчас нужно.

И я отослала письмо, прося Маврикия ничего не писать ему. (Может быть, скажут — странно, что я вообще показала это письмо — мужу, отцу моего ребенка? Не показать чегонибудь, не сказать, скрыть — было мне совсем невозможно. Я рассказывала ему каждую мысль, каждое чувство, как и он — мне). Ответ от Василия Васильевича пришел скоро. В нем было всего несколько слов. Они были написаны на клочке, наспех, среди работы: «Прости меня, грешного старика. Как мог я так забыться!» И совсем уж крупно:

— Ты благородная, Ася!

Понять, почему Андрюша старается есть волосы оленьей шкуры, при органическом отвращении к еде, было нельзя. Стоило не усмотреть за ним — и он, лежа лицом вниз на белом толстом меху с ледовитой подпушкой, уже выгрызал пути длинных стоячих стеблей толстой щетины. Стоя затем в углу, отшлепанный и заливаясь плачем, он отколупливал обои и под ними куски глины с известкой, которыми упивался.

Детский врач Сергей Петрович Соколов, уютный старик, живший в своем доме, балконами и террасами напоминавшем дом Добротворских в Тарусе, коричневостью же — наш дом в Трехпрудном, прописывал ему порошки-заменители («требует организм»), но к ним Андрюша относился пренебрежительно.

О том, что летом он хитро и страстно пытался, зарываясь лицом в коктебельские камушки, наполнить ими рот, уподобляясь Демосфену, я, кажется, писала. Никакие наказания не помогли. И только младенческая не винность Алеши, еще не подверженная подражанию, спасала меня от напряженной слежки за двоими, что было бы почти не по силам.

Надя ухаживала за младшим питомцем с нежностью. Легкость ухода за ним умиляла ее. Уменьшительные имена и шутливые прозвища ласкательного свойства и интонаций раздавались в детской с момента его просыпания. Андрюша, в ком чувство юмора было развито необычайно, на весь дом смеялся ладушкам и лепету брата, изобретая ему ответы на фантастическом языке. В детской были часы моего мирного женского счастья. И только когда жизнь стихала в луной залитой детской — просыпался вздох... И тогда начинался дневник.

"...Стихи Макса! Война была всюду. Почти все страны, кроме родной по детству Марине и мне Швейцарии, втянуты в войну — она ночью и днем над нами и вокруг нас, но стихи Макса отразили ее совсем по-иному.

Не война — еще раз — как в каждом газетном листке — в них прозвучала, а Максова душа в ней, Максово сердце, широкое и жаркое, как он сам.

Листки трепещут в руке — читаю их на ветру, а уж слезы идут к глазам, горло стискивает их ком, и вот уже ничего не видно, туман над строками.

Макс, родной Макс! Почему его — и так давно — нет с нами! Будь он тут, сейчас легче бы вдвое жить!…"

"...В той, трехпрудной, тоске, я ждала приезда Марины, носившей ребенка в каком-то покорном недоумении, подчас, по-цветаевскому врожденному опти-мизму заинтересовываясь — какой же он будет, дочь? сын? и мы, как годы назад, выбирали имена мужских и женских созвучий.

Вспоминали, как у меня удивительно получилось с именами и характерами сыновей, когда-то в каком-то — тогда полушутливом предчувствии «зага-данных» себе в Коктебеле (в 1911 году)...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"