Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 13
ПОЕЗДКА В ПЕТРОГРАД. СМЕРТЬ МАВРИКИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА И АЛЕШИ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

Жила тогда у Макса и Пра женщина средних лет с двумя сыновьями, близнецами, должно быть, — буйным Андрюшкой и тихим Алешкой лет десяти-одиннадцати. Глядя на них и оба эти имени любя, я сказала себе: «Так у меня будет два сына, и я их так назову...»

— Точно ты знала, что именно Андрюша у тебя будет бурный и трудный — помнишь, как наша мать мучилась с Андрюшей? — говорила Марина, лежа на спине на диване, рассматривая клубы папиросного дыма, — и какой ласковый
и легкий был его брат? И у тебя точно так получилось... Помолчав, она говорила мне окончание новых стихов, — как папиросный дымок надо ртом, они подымались к имени Никодима, и я просила ее сказать еще раз те, мои любимые ему, первые —

(см. Примечание №4)

— Дориан пишет? — спрашивала Марина. — Ты мне последнее его письмо читала? Да, помню, прелестное... Я бы хотела его увидеть! Ты поедешь к нему? То есть к Розанову? Я понимаю — когда откормишь Алешу? Поезжай, непременно... Ася, жизнь проходит совершенно как сон, ты об этом пишешь в «Дыме» — и ничего нельзя удержать... От Сережи давно нет писем. Это такая ежедневная мука...

— Мариночка, ведь он же брат милосердия, тебе можно все-таки мучиться меньше, чем если бы он был как Борис и Миронов, — не мучай себя, судьба должна быть к нему милостива...

— Ася! Никто не знает судьбу... Когда ночь подходит и сны начинаются — я боюсь ее, как за углом человека. Я пишу ночью, так легче, ложусь, когда уж совсем нет сил... Ты любишь ночь? Когда все спят... я только ночью — совсем настоящая, а ты? Да, я понимаю, у тебя сейчас другая пора. Ты кормишь, тебе надо спать... Знаешь, я уверена, ты никогда не уйдешь от Маврикия, и он никогда не оставит тебя. Как меня — Сережа... Вчера Аля складывала какие-то созвучия, легко применяла рифмы, — по-моему, она будет писать стихи...

— Пойдем есть варенье, — говорила я вдруг, — твое любимое, малиновое, я столько его наварила! Мы давно не ели, Надя пекла сдобный хлеб!

— У вас есть еще белая мука? Продается? А в Москве, помоему, нет...

Андрюша, услышав о варенье, оживясь, примчался прыжками.

— Малина! — кричал он Марине, стараясь сказать «р», — ты любис малину? Я тозе буду ее есть...

Дети мои весело играли на коврике в детской, заливчатый смех Андрюши, болтающего с Алешей, невообразимозвонкий набор слов звенел по дому. Прислуга ушла в очередь за хлебом. Я лежала у себя на диване, мне делалось все хуже, голова плыла, в глазах темнело, в висках стучали болевые молотки. Я не сразу поняла: угар. Не сообразила и того, что дети его не чувствуют, сидя на ковре: внизу его не было?

Чувствуя, что теряю сознание, я думала о другом: дети одни, кухня заперта мной изнутри, ни Мор, ни прислуга не смогут войти. И если я потеряю сознание — что будет с детьми? Последняя мысль. Думала ли я еще что-то, пока сползла на пол и доползла к двери, моля судьбу дать мне доделать то, что единственно было необходимо… Закрываются у тебя глаза или нет: ухитриться сбросить крюк с двери в кухню, чтобы смогли войти; крикнуть, позвать Андрюшу сил не было.

От висков, под щеками к шее что-то тянуло, кисло. Голова была — котел шума. Как я приподнялась? Что нашла достаточно длинное, чтобы поддеть крюк, высоко надо мной, доползшей? Он упал. Стук падения был громом блаженного освобождения, с каким я упала назад, на пол, что — исполнено, дети не пропадут. Смерть? В этот ли миг или позже уже пошла рвота?

Я очнулась высоко на диване, что-то стукало о зубы, лилось в рот, я старалась его отвернуть, чтобы не захлебнуться. Не сравнимые ни с чьими по доброте, заботе, тревоге за мою все еще плывшую в боли голову, длинные широкие глаза Мора смотрели в мои. Вопроса своего не услышав, я ответ услыхала:

— Оба сына здоровы. Их угар не коснулся, Асенька может не беспокоиться... Асенька должна это выпить и тихо лежать.

Что-то глотая, я старалась догадаться, как в детстве: чем пахнет в комнате? Запах казался — синим. Лимон? Нашатырный спирт? В комнате было очень холодно, дверь в кухне была нараспашку. Мор встал и, закрыв ее, укутывал мне плечи. (С днем угара я запоздала: это было еще, когда были у нас две прислуги). Не Надя, а та, другая, несла мне Алешу:

— Плачет... Кормить — обождете?

Примечание №4:

"Аймек Хуарузи" — "Долина роз"…" — из стихотворения МЦ «Аймек-гуарузим — долина роз…".

«Аймек Хуарузи» — «Долина роз»,
Еврейка, испанский гранд.
И ты, семилетний, очами врос
В истрепанный фолиант.
Аймек Хуарузи, так в первый раз
Предстала тебе любовь,
Так первая книга твоя звалась,
Так тигр почуял кровь...

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Надя прибежала домой в волнении. Ее черные пылающие — никогда не глядят в лицо — глаза прыгают: «Докторов дом горит! Сергея Петровича! Команда приехала — да что уж там. Тако пламя рази водой зальешь? Хозяйка бегает, шкатулку, кричит, ищите! А хозяин-то в больнице с больными занимался, за ним побегли, пришел, вот так стал — и глядит. Дом его, дом горит, народ бегает, пожарникам помогают, а он глазами уставился и стоит. Ровно ума решился!»

Надин рассказ оказался точным: доктор Сергей Петрович пришел полчаса спустя после начала пожара и простоял еще полтора — без движенья, пока остались от комнат и стен — печи. Тогда его кто-то взял под руку и увел. И тогда началось мое горе: тридцать лет в нем прожила семья — в два часа все сгорело. Он стоит, «хозяин», всеми покинутый. Никто не подумал о нем, пока не стали торчком одни печи. «И меня там не было, я не позвала его к нам, не увела от лицезрения горя... Старого седого сироту, оставшегося, как те печи, от веселого, доброго, детского доктора. Я бы нашла слова убеждения, утешения. Наш дом бы мог стать его домом, бездомного...» Я ходила по дому, горя, как тот дом, в позднем раскаянии: не побежала сразу на пожар... Ничто не утешит!…"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"