Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 13
ПОЕЗДКА В ПЕТРОГРАД. СМЕРТЬ МАВРИКИЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА И АЛЕШИ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

Если бы я знала, получая его письма, что его кто-то звал «Алес» (мое увлечение им, бледным, молчаливым, в компании на тарусском бульваре под духовую музыку). В плаще и берете. Помню, как он улыбнулся однажды девочке в очках и кудрях, как сидел, размышляя, опершись на палку, смотрел вдаль. Алес — то давнее имя, а я писала ему — «Александр Карлович»...

Десятилетия прошли. Мне девятый десяток лет. Но чувство сожаления об этих двух «встречах» с ним живо (см. Примечание №2).

Из писем Бориса к М. И. Кузнецовой:

«Дорогая Маруся! Пока все шло благополучно, но теперьто, вероятно начнутся мои злоключения. Я в Воронеже, где и погибну в нищете и разврате. Б.Т.»

«Милая Маруся! Я не знаю, вырвусь ли я в среду на Страстной. Здесь люди лежат и чуть ли не . года ждут операции, комиссии или справки. Порядков нет, докторов нет, сестер нет, больных — чуть-чуть было не сказал — тоже нет. Вот до чего заторопился. Одним словом, здесь ничего нет и быть ничего не может. Больных привозят, одевают, выдают халаты, запирают и раздевают навсегда» (Письмо во время царской войны 1914—17 гг.).

«...Папа питает ко мне два чувства: бешенство и нежность. Первое мне безразлично, второе — противно. Говоря обо мне, он пенится, со мной — впадает в сладкий тон. Но все же я сделал — как ты хотела: у меня не было с ним ни одного скандала, даже неприятности».

«Милая Маруся! В 6 часов вечера я поднял свой последний бокал за Ваше здоровье. Мое купе пусто, я — один. В вагоне почти никого, и я расхаживаю по коридору «оружьем на солнце блистая...» (см. Примечание №3)

«Милая моя Марусенька! Сижу в комнате у Марины. Буду здесь спать. Ночую и у князя и даже у старой княгини (у мужа Майи и его матери Кудашевых. ). А, каково?..»

«Милая моя Мусенька! Второй день, как я в Александрове (значит, гостил у меня и Маврикия). Сегодня уеду. Ужасно хочется тебя видеть».

«Все вещи мне пришлось сложить у Марины — М.А. (Маврикий Александрович) уезжает. Привези, не забудь что-нибудь из Японии...»

«Дорогая Маруся!

Встретил приветливо меня только Сережа, папа — сносно, а Коля с таким зловещим холодом, от которого я уже давно отвык.

О сердце! Ты — друг и вечный спутник и учитель влюбленных, волшебных садов Гименеевых, кузнец, чья золотая цепь незрима и легка, — подай спасительную помощь или разбейся и прекрати сон мученья. Не ты ли, связав судьбу свою с безжалостным капризом иного, столь хладного и жестокого сердца, — теперь бессильно. Умолкни. Или хладное дуло в руке стократ влюбленного безумца, безутешного печальною разлукой, прервет твою нить...

Так думал я, предавшись нежным сентиментам в зеленом павильоне, сидя на низенькой скамеечке, обитой атласом, и наблюдая, сколь много пользы в разумном попечении садовника Федьки над клумбами и аглицким газоном, самой природе произвести можно. И леностной рукою со сбившимся кружевным манжетом, из-под лилового камзола, черешневою тростью водил по желтому песку, чертя любезное слово “Мария”.

О, Мария! Даже самые зефиры, прекратя усладительное и тончайшее дуновенье свое, как бы боясь легким вьющимся прахом усыпать драгоценное сие очертание, еще и еще раз могли бы подсказать разуму, даже весьма непросвещенному, сколь велика соразмерность судеб натуральных и человеческих. За сим размышлением о близости природы и человека, уже бессмертным Жан-Жаком предрешенным, меня и застал пакет Ваш из “Тайги”.

Милая Мусенька, ты опечалена, плачешь, что с Тобой? Как бы я хотел быть с Тобой! Сейчас мне хотелось бы развлечь Тебя моим письмом, утешить, успокоить.

Или ударить в бандуру, тряхнуть стариной, вспоминая славное казачество? Где оно, где это время? Когда Россия была еще степью, а по степи рыскал серый волк, а бывало, и «красная шапочка».

Когда люди делились на разбойников, попов, холопов и бояр, когда на площадях рвали ноздри и свистела плеть, а в лесах была “воля” хмельная, опасная, молодеческая вместо “свободного управления гражданских и пр. и пр. прав, присяжных судов, учредительного собрания”.

Нет, видно, помолчать старому деду. А ну, как — на чужом пиру похмелье! Бог с ней и с бандурой, и с песнями и со всякими прибаутками. Благо, что откроют шинки...»

Примечание №2:

Из писем Бориса к М. И. Кузнецовой… — Фрагменты писем Б. С. Трухачева к М. И. Кузнецовой ранее не публиковались.

Примечание №3:

…«оружьем на солнце блистая…» — начальная строка из известной одноименной песни «Оружьем на солнце сверкая» популярного сочинителя и исполнителя В. А. Сабинина.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Переписка с Закржевским продолжалась. Он все тяжелее болел; писал: «…боли, как будто сняли с креста». Его комната была сырая, это ухудшало нефрит. Он мечтал, чтобы я прочла его книгу о Лермонтове, — запомнилось. Он не расставался с моей книгой. Его письма на маленьких листках мелким кудрявым почерком были полны восхищенья моей мыслью. Я читала их, стопка росла, и садилась ему отвечать. Потом они стали реже. Болезнь крепла. Он писал о том, как трудно преодолевать мучения. Об одиночестве. О счастье от моих писем — на краю жизни. «Почувствуйте мою радость, — писал он, — она, как последняя звезда в ночи»... Затем он смолк.

— Асенька, — сказал однажды Мор, неся толстый журнал, — Закржевский умер. Вот некролог о нем. Незадолго до смерти о его бедности, таланте, страданиях узнала великая княгиня, перевезла его в теплое светлое помещение, окружила заботой. Но было поздно. Не плачьте, Асенька, вы дали ему много радости... Спасти же его было нельзя...

В некрологе с кратким очерком жизни Закржевского стояло: «Уже, может быть, тогда больной, всегда одинокий, он проводил лето у дальних родных в маленьком городке над Окой. «Алес» — это слово ножом вошло в грудь. Раненая, я металась от Мора к письму Марине, к Клане Макаренко: «городок над Окой» — Таруса! Алес Закржевский, мои четырнадцать лет! И он не узнает, что я его знала, любила... О, как же жестока жизнь!…"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"