Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 49
ЧТЕНИЕ СТИХОВ. В ВОЕННОМ СОБРАНИИ. «УЕДИНЕННОЕ». У А. М. ПЕТРОВОЙ. В ГОСТЯХ У ЛАМПСИ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

У скольких людей вся жизнь прошла в содружестве с Максом! Скольким он нужен и близок, как нам, как всем, кто его знает. Всем — кроме врагов! О, их много! Все, что есть на свете средненького, косного — никакого! Все, что ползает и кишит, все мещане — Макса не принимают на дух!

Это — целый мир клеветы, жаркий поход любопытства и пошлости, смешков и хихиканья, неисчерпаемый, год за годом, рог изобилия лжи, высыпаемый на кудри Макса, на его — котовую ласковость, в медвежий уют сказочности. Для этих «людей» Макс (см. Примечание №19) — не Пан, не «добрый колдун», не мудрец, не учитель, не друг — недруг!

Он ходит не в длинной парусиновой рубашке, под которой такие же, до колен, от жары, штаны — а в нарочитом «хитоне» (без штанов) и не в самой ноской и легкой обуви (сандалиях), а в сандалиях-котурнах, чему-то подражающих, что-то доказывающих, и весь он — претензия и вымысел, и глубинная простота — манерность и выверт, и этому выдуманному Максу Волошину объявлена давно война...

Вот тут и стоят на страже — друзья Макса. Александра Михайловна Петрова — верный из верных друг. Потому и мы, с первого часа знакомства Макса в себя принявшие, здесь без вопросов и оговорок приняты, — дома. Когда после стихов Макса наступает черед читать нам — к нам оборачивается лицо столь же дружественное, готовое слушать и верить.

И легко нашим душам — и голосам — с разбегу в свои, в ее, в Максины, во всех, кто зорок и прост, строки: «Вы, идущие мимо меня / К не моим и сомнительным чарам — …» (см. Примечание №20) и «Но помните, что будет суд…» (см. Примечание №21) Весь этот цикл был написан Михаилу Соломоновичу Фельдштейну. Не сохранились стихи и ему, и жене его Еве (портретные), и я их забыла — а сколько «раз» мы их говорили вдвоем! (см. Примечание №22)

Марина выслушивает похвалу, полунадменно-полузастенчиво щурясь, кивком напоминает мне следующее, и, от них ли уходя, от себя ли? — читаем…

Словно в стройную флотилию кораблей ворвался дерзкий парусник! — и дрогнули внезапным приветствием тихие воды, и побежали волнами — так зашумели кругом радостные восклицания, молча на диване сидевших художника Латри и певицы Ариадны Николаевны, Александры Михайловны, даже с места поднявшейся, и гул Максиного одобрения, и Сережины теплые ноты — он уже отвечал на вопрос, когда это написано.

И восхищенность одинаковостью голосов наших, и наши улыбки, всегда в какой-то тоске стеснения, желание прервать похвалы. Чем отвечать Марине на голый факт признания таланта, от нее неотделимого ни на миг, ни на шаг, — и чем нам двоим отвечать на всеобщее изумление о тождестве интонаций, повышений и понижений голосовых струй? Ведь это же тождество душ... Нет, не тождество, может быть, мы — и совсем те же, и — разные...

Мы быстры и наготове,
Мы остры,
В каждом жесте, в каждом взгляде, в каждом слове
Две сестры!.. (см. Примечание №23)

Мы успели прочесть всего несколько строк, — а лицо Александры Михайловны полно такого внимания, такой... нежности, материнской. А за окном — ночь. В дневнике строки летят, обгоняя друг друга. Некому ведь сказать, кроме тетради!

В зимнем небе — весеннее облако, запах талой земли, как в Трехпрудном. Ветер, оттепель, ручьи с редлиховской горы, жгучий норд-ост с моря. Марина встречает меня с Алей на руках. Аля ластится к матери, как светлая ангорская кошечка, обнимает ее, поворачивает ручками к себе Маринино лицо, гладит ее: «Ми, ми»... (Этот слог ясно помню, но, может быть, к началу весны Аля говорила и «милая» целиком и много лучше, а радостная тайна первого слога была куда раньше).

— Кончила сегодня «Пушкину»! Слушай! То есть я ведь их еще осенью кончила, но — изменяю. (см. Примечание №24)

Марина читает.

— Нравится? Лучше?

Прошу повторить. Впадаю. Повторяет еще — и уже в два голоса. Я — кое-где смолкая, прислушиваюсь. (Сколько — сотворчества по час разлуки моей с Мариной! — годы и годы мы говорили стихи вдвоем. Я не видела их написанными, не держала в руках — принимая ее голос в мой.)

Примечание №19:

Для этих «людей» Макс… — Имеется в виду круг курортных ретроградов-моралистов, враждебно относившихся к М. Волошину, долго возглавляемый М. А. Дейшей-Сионицкой (1859—1932), оперной певицей. См. об этом: Вересаев В. Невыдуманные рассказы. М.: Худ. лит., 1968. С. 148—149.

Примечание №20:

«Вы, идущие мимо меня…» — из одноименного стихотворения МЦ.

Примечание №21:

«Но помните, что будет суд…» — из стихотворения МЦ «Идите же! — Мой голос нем…»

Примечание №22:

Весь этот цикл… Не сохранились стихи и ему, и жене его Еве (портретные)… — Среди сохранившихся стихов МЦ в сборнике «Юношеские стихи» имеется несколько стихотворений, обращенных к М. С. Фельдштейну, однако они не выделены автором в цикл, «портретных» же стихотворений, которые могли бы быть обращены к нему и его жене, в настоящем сборнике не обнаружено (указ. Е. И. Лубянниковой).

Примечание №23:

«Мы быстры и наготове…» — из первого стихотворения цикла «Асе» МЦ.

Примечание №24:

Кончила сегодня «Пушкину»! — Речь идет о стихотворении «Встреча с Пушкиным». Возможно, АЦ приводит его «черновое», первоначальное название...".

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"