Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 49
ЧТЕНИЕ СТИХОВ. В ВОЕННОМ СОБРАНИИ. «УЕДИНЕННОЕ». У А. М. ПЕТРОВОЙ. В ГОСТЯХ У ЛАМПСИ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

Из книги «Уединенное».

«…Как ни сядешь, чтобы написать то-то: сядешь и напишешь совсем другое. Между “я хочу сесть” и “я сел” — прошла одна минута. Откуда же эти совсем другие мысли, на новую тему, чем с какими я ходил по комнате, и даже садился, чтобы именно написать...

Секрет писательства заключается в вечной невольной музыке в душе. Если ее нет, человек может только «сделать из себя писателя». Но он не писатель...

Что-то течет в душе. Вечно. Постоянно. Что? Почему? Кто знает? — меньше всего автор…

(за нумизматикой)

Боль жизни гораздо могущественней интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию.

— Но это же слабость! Ошибка! — говорю я себе. Два ангела сидят у меня на плечах: ангел смеха и ангел слез. И их вечные пререкания — моя жизнь.

(На Троицком мосту)

Мне и одному хорошо, и со всеми. Я и не одиночка и не общественник. Но когда я один — я полный, а когда со всеми —
не полный. Одному мне все-таки лучше».

— Удивительно, — думала я, — как близко.

«Я решительно не могу остановиться, удержаться, чтобы не говорить (писать); и все мешающее отбрасываю нетерпеливо
(дела житейские) или выраниваю из руки (книги). Эти говоры (шепоты) и есть моя “литература”. Отсюда сколько ошибок: дойти до книги и раскрыть ее и справиться — для меня труднее, чем написать целую статью. “Писать” — наслаждение: но “справиться” — отвращение. Там “крылья несут”, а тут должен работать; но я вечный Обломов.

И я утешался в этом признанном положении, на которое все дали свое согласие: что ведь вообще “мир есть мое представление” (см. Примечание №13). По этому тезису я вовсе и не обязан “справляться” и писать верно историю или географию: а писать “как мне представляется”. Не будь Шопенгауэра, мне, может быть, было бы стыдно; а как есть Шопенгауэр, то мне “слава Богу”. То Шопенгауэра (пер. Страхова) и прочел тоже только первую половину первой страницы, заплатив три рубля, но на ней-то первою строкою и стоит это... “Мир есть мое представление”.

Вот это хорошо, подумал я по-обломовски. Представим, что дальше читать очень трудно и вообще для меня, собственно,
не нужно».

— Душенька! — говорю я.

«Могила... знаете ли вы, что мысль ее победит целую цивилизацию... То есть вот равнина... поле... ничего нет, никого нет... и этот горбик земли, под которым зарыт человек. И эти два слова... “зарыт человек”, “человек умер” своим потрясающим смыслом, своим великим смыслом, стонущим... преодолевают всю планету и важнее “Иловайского с Аттилами” (см. Примечание №14). Сесть на горбике и выть на нем униженно, собакой...»

— Сегодня же снесу читать — Марине!

Я бросилась к Марине. Марина отобрала у меня книгу, села за нее — и от нее встала в знакомом мне в ней книжном бреду. Ее глаза были пусты и жалобны. Она отсутствовала. Она была там, в книге, с неведомым и от века родным человеком. Но на этот раз право первенства было явно мое: за стеной такого же волненья, которую по честности нельзя было брать. И я ей тянула мое письмо к Розанову — его зовут Василий Васильевич, и он живет в Петербурге. Сегодня Макс придет из Коктебеля, и я ему расскажу, — он, наверное, знает о нем, может быть, даже его знает?..

Примечание №13:

«Мир есть мое представление». — Перефразируется известное название «Мир как воля и представление» философского сочинения А. Шопенгауэра.

Примечание №14:

…важнее «Иловайского с Аттилами». — Историк Иловайский был ярым антинорманнистом в теории происхождения Руси (см. кн.: Иловайский Д. Начало Руси. М.: Алгоритм-Чарли, 1996).

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"..."Дорогой Василий Васильевич! Только что кончила ваше "Уединенное". Вам 59 лет, а мне 19, но никакой разницы, потому что Вы пишете о том, что вне возраста, — о жизни и смерти и об одиночестве, и Ваша книга — самая родная, более родных мне — нет»... Так начиналось, примерно, мое письмо...".

"…Ночь. Сижу за дневником, отослав мой ответ Розанову, и я счастлива, как только может человек на земле быть счастлив. Другого счастья — не надо! Не хочу любви! Спаянности с одним, терема. Ни с кем! Со всеми! Вдохновенные дружбы, перекличка тоски, мысль... Свобода! И писать и писать — дневник... Коля Миронов! Мы когда-нибудь будем вместе — я вас помню, но не теперь, нет...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"