Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 49
ЧТЕНИЕ СТИХОВ. В ВОЕННОМ СОБРАНИИ. «УЕДИНЕННОЕ». У А. М. ПЕТРОВОЙ. В ГОСТЯХ У ЛАМПСИ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

Рождество? Не помню его. Конечно, делали детям елки, ходили в гости друг к другу. Елей не было (туи). И собирались ехать на Новый год к Максу. Об этом пишет Марина.

Феодосия, 26 декабря 1913 г. Четверг. Военное собрание. Зал, свет люстр. На высоких окнах спущенные белые — тремя полукругами — занавески, в сборках, как были в Трехпрудном в зале, только они не спускались, а висели наверху окон, и почему-то в детстве казалось, что они похожи на короны... Музыка. Военный оркестр, золото труб, как в круглой раковине-будке на Патриарших прудах в те волшебные (куда канувшие?) вечера с Б.Т. ...И сладчайшие, до самых недр потрясающие душу звуки старинного вальса. Военная музыка! То, что уводит тебя сразу из твоего дня — вперед, вдаль, в никуда, в жар и тоску изначальные, и в такую страшную нежность ко всему, что прошло, от которой некуда деться!.. И неизвестно, как жить...

Это концертное отделение. После антракта будет наше отделение, мы будем читать стихи. После того вечера в Азовском банке среди восторженных Давидов Гольденбаумов нас приглашают всюду. Многое ушло. Из памяти — вечер в феодосийском Собрании жив. Сколько лиц молодых и сколько из них — прелестных! Начало 1914 года.

И принимает, лепеча
В прохладные объятья —
Живые розы у плеча
И розаны на платье,

Уста, еще алее роз,
И цвета листьев — очи...
И золото моих волос
В воде еще золоче!

О день без страсти и без дум,
Старинный и весенний!
Девического платья шум
О ветхие ступени... (см. Примечание №10)

Это записано через два дня после Нового года 2 января 1914 года. После стольких стихов горят щеки, голос наш стал еще гибче, еще певучей и под стальными взглядами так застенчиво — ведь они же не знают нас, в первый раз видят! А внешнее — оно так приблизительно, так условно, все в нас может так легко быть понято совершенно неверно, наш «успех». Совсем иной, чем по-настоящему должно было быть, и от этого по рукам и где-то внутри — озноб.

И отчего это тут, сомнение и тоска, которых так совсем не было там, в Азовском банке — там и мы были в одном восторге — это был восторг от стихов. Он — там — не был обидным. Без оттенка мужского — к женскому. Тут эти блистательные русские офицеры... Почему от их множества эти тоска и озноб?

Миг тишины — и словно все люстры рухнули разом, об пол! Рукоплескания... стоим, кланяемся. Кланяемся, уходим. Возвращаемся снова. Мы всегда читаем на бис. Мы уходили счастливые: уж не женщин юных они провожали, юноши в военных мундирах. Эти стихи Марины сделали из них — братьев. (Как там, в Азовском.) Но те были братья, а эти — мы их превратили в братьев!

Ледоходом весенним шел сломанный светский лед... Был февраль 1914 года. А через еще шесть месяцев, в августе 1914-го… Два дня я сижу, не отрываясь от книги, дочтя ее и перечитывая, как какой-то неведомый друг сидел бы, раскрыв мой дневник, читал сокровенные строки одиночества и печали, разговор мой с собой. Так — пять! четыре года! назад я не отрывалась от дневника Марии Башкирцевой. Нет, не так. В этом девическом дневнике, близком к моим грусти и отчаянию, было много и чуждого — тщеславия, избалованности и чрезмерного уже любования своей наружностью.

— Да, у зеркала стоянье и я знала, как и Марина, но наше разглядывание своего отражения в нем сопровождалось горечью недовольства: Марина горевала о крепком, непоэтическом, неромантическом теле, о румянце, о недостаточно длинной шее — ей хотелось быть совершенно другой. И чтобы вились волосы... Я — у меня они вились. Но я была невысокого роста и с шестнадцати лет — не росла; это давало нашим стояньям у зеркала привкус печали, той, что по Марии Башкирцевой — «Всё, что не грустно — глупо...» (см. Примечание №11); по моему пятнадцатилетнему дневнику — «Все течет к грусти, как по наклону сбегает капля воды»; по Борису Леонидовичу Пастернаку, годы спустя встреченному Мариной, потом мною (Мариной в годы 1918—22, мной — в 23-м году) —

О приди! Покусись потушить
Этот приступ печали, гремящий сегодня,
Как ртуть в пустоте Торичелли... (см. Примечание №12)

Примечание №10:

«И принимает, лепеча…» — из стихотворения МЦ «В огромном липовом саду…».

Примечание №11:

«Всё, что не грустно — глупо…» — Это фраза из «Дневника» М. Башкирцевой: «Но в этом мире всё, что не грустно, глупо, и всё, что не глупо, грустно» (М.: Искусство, 2001. С. 95).

Примечание №12:

«О приди! Покусись потушить…» — из поэмы Б. Л. Пастернака «Разрыв». Цитируется не совсем неточно: «Помешай мне, попробуй. / Приди, покусись потушить / Этот приступ печали, / Гремящий сегодня / Как ртуть в пустоте Торичелли...».

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...В этой торичеллиевой пустоте с гремящей ртутью печали мы прожили все свое отрочество (а детство? Не так ли?).

Книга Розанова «Уединенное» была безраздельно-родная.

Ее писал старик, у которого было все позади, и от его упоминаний о семье, в которой он был кормилец, которая в нем отзывалась утомленьем и долгом, многолетней привычкой и благодарностью срощенности — в моем юном, хоть горьком, девятнадцати-летнем сердце пробуждался еще больший трепет — навстречу ему.

С первых же строк (по несколько на страницу) этого стариковского дневника сердце сжималось в ком, и по жилам потекла тоска такой жгучести, что становилось трудно дышать....".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"