Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 49
ЧТЕНИЕ СТИХОВ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

Взволнованный, пробирается к нам, не сводя глаз с Марины, учитель русского языка Дембовецкий, выпускающий или уже выпустивший – изменяет память – книгу стихов «Волокна и ткани», – рукопожатьям и восхищениям нет конца. Но, узнав, что он тоже поэт, Марина соглашается читать еще, только взяв с него обещание после ее стихов прочитать свои. Рядом с ним стоит, молча и улыбаясь, человек, замеченный мною еще с начала вечера.

Над плечом Дембовецкого (см. Примечание №6), среднего роста, некрасивого, широкоплечего, черты которого освещены счастьем, – невысокая фигура человека в учительском вицмундире остро останавливает внимание. Это преподаватель рисунка Хрустачев. У него худое лицо, почти призрачные, тонкие черты, светлые глаза. По темно-русым волосам он провел рукой – это движение смущения, взгляд, на Марину устремленный, полон печали. И весь он застенчив и все-таки смел, почти дерзок в этой явной мечтательности, такой нескрываемой улыбке взгляда, и такой весь сдержанный в ироничной прелести молчания. Он переводит взгляд с Марины на меня. Наши взгляды встречаются.

Стоим, кланяемся неумело, уходим, возвращаемся. Мы всегда читаем на бис. Еще не смолкли голоса восхищения, внимания, растроганности, когда Марина, смущенно улыбаясь, ищет взглядом Дембовецкого: «Теперь вы. Вы обещали». И он, встав, вдруг изменился, весь собирается с мыслями. Стоит, строгий. И он начинает читать. Он, конечно, читал несколько стихотворений, мы просили, но я запомнила одно и Марина его тоже запомнила, и любила нежно, как что-то свое. И я помню его через шестьдесят лет. И я помню голос: не тембр, не низкий или высокий, а голос души мужской.

Как странно расставаться навсегда! / Держать в руке тебе родную руку
И сознавать, что без следа / Утратишь все: и эту муку,
И этот час, и свет вот этих глаз… / Как страшно просто все в последний раз!
Как тяжко, как легко постичь разлуку, / Как странно расставаться навсегда... (см. Примечание №7)

И было так: все остановилось – в комнате, в нас всех, как там, в его строчках, – просто, чисто, без продолжения, как будто кончилось – все. И это было лучше, вернее голосов похвалы, раздававшихся. Похвала была меньше, чем та запинка – молчанья. Но уже голоса слились в шум.

Простой конверт. Маленький, светло-синий, почтовый. На почтовом листе, линованном, всего полторы строчки, почерк Бориса: «Дорогая Ася! Вы свободны. Б.Т.» Я не могу вспомнить, когда это было — за много ли до 9 ноября, дня, когда я обещала Миронову и Борису написать свое решение о них двоих. Я держу в руках этот почтовый лист, на котором сказано так мало, так много, и рука немного дрожит.

Вся взметнувшаяся боль — бывшего. Облик написавшего! Сросшесть. Но, не давая шевелиться и разрастись, — крылья свободы, покрывая боль, уж поднялись за спиной виденьем — Сорбонны?.. Марина, Макс! Их город! Марии Башкирцевой... Мамин... Только б подрасти немножко Андрюше... А Коля? Что я ему теперь напишу? И я чувствую, что так от всего устала, так блаженно мне отдыхать, что не надо сейчас никого в мою жизнь, даже Колю. Он — впереди. А пока я хочу быть одна, ни с кем и со всеми... Мне кажется, что мне еще раз четырнадцать лет!

9 ноября я написала Миронову, что не надо решать сейчас ничего, это слишком рано. Надо нам еще побыть врозь и понять себя. Но может быть, это мое письмо 9 ноября, через три месяца после расставанья с ними обоими, было написано до письма мне Бориса? Это я не помню теперь. Читаем стихи в здании «Азовского банка». Таких оваций я не запомню за всю нашу «карьеру» с Мариной! Овация тех, о ком, после, Марина:

В любом из вас, хоть в том, что при огарке / считает золотые в узелке,
Христос слышнее говорит, чем в Марке, / Матвее, Иоанне и Луке… (см. Примечание №8)

Того, кто нас провожал с того вечера, звали Давид Гольденбаум. Среднего роста, черноволосый (с начинавшейся лысиной?), всегда в позе полусогнутости (поклона?) с маслинами глаз навыкате, всегда восхищенными (возвратившими нас назад ко временам Саши Кабанова). Он в эту ночь и надолго стал одним из наших самых пылких феодосийских друзей. Мы — нас было несколько человек — проводили Сережу и Марину на их гору, затем распрощались, но Давид пошел проводить меня и никак не мог дорассказать мне все, что ему хотелось, и мы все стояли у моих дверей, и я слушала его повесть о любимой им девушке. Он непременно должен был познакомить ее с нами, нас с ней — о, это удивительная девушка, Чарна! Он произносит это имя с каким-то благоговением, он говорит о ней, как о Непререкаемом — и я уже слушаю всею собой об этой — еще одной — на нас с Мариной похожей, как Мария Башкирцева, как Майя, как Галя Дьяконова и Аня Калин, и зовут эту девушку — Чарна...

Примечание №6:

Дембовецкий Василий Эдуардович (1883—1944, указ. Д. Лосевым) — поэт, педагог.

См. о нем: Лосев Д. Счастье в кочующих
звуках: Возвращение Василия Дембовецкого // Крымский альбом. Феодосия; Москва, 1998. С. 190—211.

Примечание №7:

«Как странно расставаться навсегда…» — В памяти АЦ сохранилась большая часть стихотворения, однако после второй строки следует еще фрагмент:

Последний раз! — когда прощальный час,
Слагая сердцу горестный рассказ,
Как бы струит от звука к звуку
Грустящий шепот “никогда”…

(См. полный текст этого стихотворения в кн.: Крымский альбом. Феодосия; Москва, 1998. С. 207).

Примечание №8:

«В любом из вас, хоть в том, что при огарке…» — из стихотворения МЦ «Евреям».

"...Сколько потом, в огромной, длинной жизни было этих друзей, братьев по Давиду Гольденбауму, принесших с собой свой рассказ о своей девушке…

Эти далекие близкие души, теперь — лишь о их существованьи. Нет, о их бытии!

О том, что ни один русский не нес нам эту вековечную повесть. Только сыны Давидовы!...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"