Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 49
ЧТЕНИЕ СТИХОВ. В ВОЕННОМ СОБРАНИИ. «УЕДИНЕННОЕ». У А. М. ПЕТРОВОЙ. В ГОСТЯХ У ЛАМПСИ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::окончание::содержание

Наступила зима. Падал и таял снег, дул норд-ост, по небу шли мартовские московские облака — и это все была Ялта, 1905 год, мои одиннадцать, Маринины тринадцать лет... Нам это было так явно — и так оглушительно грустно, так непонятно, что нам девятнадцать и двадцать один, что канули в вечность мама и папа, канули, как сон. И у нас — дети, и им через несколько лет будет, как нам тогда, на Дарсановской горке... Когда Марина — одна иногда — входила ко мне, встревоженная, отсутствующая, прислушивающаяся, и у нее  были жалобные и пустые глаза — я знала, что она, как и я, не может смириться, что все прошло, проходит, не может принять — как бы она ни была счастлива — день как явь... В такой именно час родились те строки:

Уже над городом угас
Навеки этот день весенний,
И всюду удлиняет тени
Прелестный, предвечерний час.

Захлебываясь от тоски,
Иду одна без всякой мысли,
И опустились и повисли
Две тоненьких моих руки... (см. Примечание №9)

И мы, как в раннем детстве уже, по-прежнему, в один голос: «Помнишь?»

Подходил час обеда, они приходили вдвоем, поднимались иногда по ошибке по наружной лестнице черного хода, проходя ко мне через кухню, столовую и Андрюшину, любовались убранством моей комнаты, где почти ничего не было из мебели, но был какой-то свой стиль из половины (верхней) на пол поставленного шкафа, старинного, стола, покрытого ковром из сшитых коктебельских чадровых вышивок, золотых и одной серебряной. На стене — два этюдика Макса, несколько фотографий в багетных рамках, полукруглых, еще из Трехпрудного, сломанного старинного стола, купленного мне на толкучке Колей Беляевым, и «фантастического комода» — трех друг на друга поставленных корзин, на которых висел кусок темно-красного с золотом шелка, оставшегося от платья, купленного под аркой в лавочке для паломников-мусульман, ехавших в Мексику...

От присутствия Сережи пропадала тоска, вспыхивал хрусталь смеха, на час и на два таяло одиночество, и, когда на стол подавалось ризотто по-итальянски или наш недавно ставший любимым (из Молоховца) суп с макаронами и сыром или с рисом, томатом, сметаной, а на третье — синий изюм и сухая фруктовая колбаса — делалось так легко жить, как будто ты где-то в Италии на берегу моря и ничего нет на свете, кроме искорок мандолины и dolce far niente (сладость ничегонеделанья, итал.).

Затем они уходили, мой дом стихал, как подрезанный колос, и в наступавшей тишине рождалось только одно желание, одна страсть: дневник. Мой друг с двенадцати лет, книжка за книжкой. В нем в свою очередь рождались будущие «Королевские размышления», «Дым», лишь две всего в печать попавшие злополучные книжки.

Примечание №9:

«Уже над городом угас…» — АЦ дает более ранний вариант первой строки стихотворения «Над Феодосией угас…», как они читали его вместе с МЦ.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Иногда они приносили Алю, и мы, держа детей на коленях, сравнивали их, таких разных: Алю — такую тяжелую, эффектную, медвежеобразную, уже густоволосую, и легкого подвижного Андрюшу, грациозного и беспокойного, со светлым пушком волос и тоненьким голоском.

В Алином личике было уже сознание своей исключительности — ею все любовались, и ее речь была почти уже не детская, со звонким «р» (у Андрюши — длинные, захлебывающиеся тирады). Им было уже год с четвертью со старшинством Андрюши на три с половиной недели...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"